Пока ждем заказ, Полина рассказывает обо всем, что случилось за месяц. Не замолкая ни на секунду.

— Ты решила одним махом ответить на все проигнорированные сообщения и звонки?

Виновато отводит взгляд в сторону.

— Прости, это я все еще дуюсь на твое поведение, но поцелуй за каждое пропущенное сообщение определенно исправит ситуацию.

— Хитренький. Мы тогда сегодня все переделаем, и на завтра ничего не оставим.

Вспоминаю, что это цитата из какого-то старого фильма. Мама его смотрела раз сто.

— Знаешь, я думал, что ты не хочешь со мной общаться потому, что у меня аллергия на котов, — с наигранной серьезностью, приправленной нотками обиды заявляю я.

— Опять ты шутишь. Просто я не понимала зачем тебе хромая калека, когда вокруг много роскошных рыжих здоровых красавиц.

— Взяла вот и решила. Я считаю, тебя срочно надо наказать, например, отшлепать.

В шутливой форме привожу акт правосудия в действие.

Полина заливается от смеха. Так приятно видеть ее такой радостной и без опухшего от слез носа.

— А серьезно, Ян. Ты почему приехал?

— Я не мог не приехать. Каждый день о тебе думал. Скучал. Хотел поговорить, а ты трубку не брала. Нельзя так с живыми людьми, Полина. Теперь ты должна мне еще поцелуй за каждый день, прожитый в страдании.

— Мне тоже было плохо без тебя. Но я спасала тебя от обузы. Я только через год стану нормальной, и то не факт. Зачем тебе это все.

— Глупости какие, ты и так нормальная. Нет, ты прекрасная. Самая прекрасная в мире. И в моих должниках. Будешь до конца дней теперь рассчитываться.

Целую ее и не хочу останавливаться. Это так органично, как дышать. Как я раньше жил без этих губ⁈

— Ян, а как мы теперь будем? — ее и до того румяные щеки еще больше заливаются краской. — Ну… Как я тебе буду долг отдавать?

— Я что-нибудь придумаю. Главное, что мы вместе. А мы ведь вместе, да?

Ищу в ее глазах подтверждение, потому что это сейчас важнее всего на свете.

— Да, — шепчет мне в губы и меня уносит.

В этом «да» заключено все: и обещание, и надежда, и наконец-то покой.

Мы вместе!

Полина

Сегодня меня госпитализируют. Обратный отсчет начался.

Очереди уже давно не напрягают — это вообще ничто по сравнению с обещанным мне «адом». Каждый день в голову, как змея, пролазит мерзкая, противная мысль, что операция сделает только хуже. Всплывают слова Власова, что с такой хромотой можно ходить как королева. Но это не в моем царстве. Если ее величество может позволить себе подобную вольность, то я простая смертная и хочу ходить как обычный человек, мне не надо по-королевски.

Целый час сижу в переполненном приемном покое. Ну как сижу — в основном стою у стенки, подпирая ее плечом. Потому что как только освобождается место, так сразу же появляется более «достойная» жертва травматологии и ортопедии.

Я листаю свои старые выписки, смотрю на эти буквы, и мне кажется, что я читаю какую-то чужую жизнь. И все время в голове крутится эта змеюга: а вдруг я сейчас решусь, а потом буду жалеть? А если не решусь — буду еще больше раскаиваться. Но ведь и оставшаяся жизнь может стать короче, если тянуть. И от этого выбора у меня внутри будто все перемешивается, даже есть ничего не могу — несколько дней еда просто не лезет.

Я боюсь не столько боли, сколько того, что после операции все будет не так. Что я стану другим человеком, и даже если тело починят, я сама себе буду чужой. Часто мне кажется, что проще вообще ничего не трогать. Пусть будет как есть. Плохо, но привычно. А потом снова накрывает понимание того, что дальше будет только хуже.

Днем я делаю вид, что все нормально, а ночью змея опять залезает в голову и: «А вдруг ты не проснешься? А вдруг все пойдет не так?»

Сейчас просматриваю фото в телефоне — там я улыбаюсь, а меня обнимает Ян. У той девушки на снимке будто ничего не болит. Смотрю и думаю: а та я, что будет после операции, останется на меня похожа?

Или проснусь с чужим голосом, чужой походкой, даже чашку буду держать по-другому. Мне безумно страшна предстоящая боль, но больше всего я боюсь после всего не узнать себя в зеркале.

Взгляд снова падает на фото. Ян там такой уверенный, и, мне кажется, будто он прямо сейчас шепчет: «Все будет хорошо». Я цепляюсь за эту мысль, прогоняя все эти «а вдруг».

Невысокая санитарка в застиранном, выцветшем сером костюме выкрикивает мою фамилию.

Пусть противная змея шипит сколько хочет. Сегодня я выбираю не ее. Делаю шаг вперед — потому что привычное «плохо» не должно остаться навсегда.

Оформление проходит на удивление быстро. Меня ведут в отделение.

Санитарка Тамара, припадая на ногу, бурчит через плечо, что мне несказанно повезло попасть в двухместную палату. Большинство четырех-пятиместные, с общим туалетом в конце длинного коридора.

Палата действительно отличная, хотя слишком белая и какая-то слишком пустая. После общих спален детского дома это почти гостиничный номер. Справа за аккуратной белоснежной дверью замечаю личный санузел. Захожу туда, как в музей: чистая плитка, блестящие краны, свой душ. Настоящая роскошь.

Возвращаюсь в палату и не верится, что это происходит со мной на самом деле.

Сразу в глаза бросается подоконник. Там, в большой плетеной корзине, стоит огромный букет красных роз. Они кажутся в этой холодной белизне чем-то инородным.

Хозяйка цветов — женщина лет тридцати.

Когда мы зашли, она навзрыд плакала в подушку, но теперь нацепила наушники и демонстративно отвернулась к стене. Из-под простыни у нее торчит нога, окованная в тот самый аппарат Илизарова, которым меня пытались напугать все кому не лень.

Пульс в ушах оглушающе грохочет, на мгновение палата расплывается, но я успеваю вцепиться в край кровати.

Тамара швыряет мою сумку возле тумбочки и цедит что-то недружелюбное в сторону соседки. Та не отвечает.

Я не могу оторвать глаз от металлической конструкции. Вижу ее далеко не первый раз, спасибо Кире. Кольца, спицы, штифты. Скоро эта штука будет «украшать» и мою ногу.

Горечь подбирается к горлу.

Всегда кажется, что этот аппарат пронизывает не ногу пациента, а всю меня. Чувствую, как дрожат пальцы. Не могу ни вдохнуть, ни шевельнуться.

Но у меня есть противоядие. Я смотрю на Тамару.

Тамара — ходячая антиреклама этого отделения. Грузная, с перекошенным тазом и лицом, словно выгоревшим на солнце. Одну ногу она не переставляет, а волочит за собой с тяжелым, шаркающим звуком.

Короткая шея ушла в плечи, на губах застыла вечная гримаса обиды на весь мир. Она ругается на сквозняк, на соседку, на розы, на жизнь и уходит, тяжело переваливаясь с боку на бок.

Глядя на Тамару, кажется, что ее держат здесь специально. Как наглядное пособие того, что будет, если сдаться, жалеть себя и слюнявить подушку.

Перекладываю свои скромные вещи в тумбочку. Стараюсь не шуметь. Сажусь на край идеально заправленной кровати.

Я здесь. Обратного пути нет. Совсем скоро моя жизнь окончательно разделится на «до» и «после», а пока я просто дышу густым, сладковатым ароматом чужих роз и пытаюсь поверить, что это не сон.

Полина

Выхожу в коридор.

Послеобеденная тишина помогает расслабиться.

Недалеко от поста медсестры стоит каталка. На ней, сжавшись в комочек под тонким одеялом, лежит крошечная старушка. Ее недавно привезли.

— Шейка бедра, — шепчет одна медсестра другой. — Завтра будут оперировать. А мест в палатах нет. Вообще. Привезли из приемника и кинули. Кладите куда хотите. Жалко старушку.

Останавливаюсь рядом. Бабушка ловит мой взгляд. Ее глаза по-детски чистые и удивительно добрые, а улыбкой можно осветить весь этот коридор. Я таких бабушек не видела. Те, что приходили в детский дом и близко на нее не похожи.

— Здравствуй, милая, — голос у нее безмятежно тихий. — Ты не смотри на меня так, я привыкшая. Дочка с внучкой далеко живут, в другом городе, завтра приедут. А врачи здесь хорошие, вон как бегают, стараются. Спасибо им всем. И тебе спасибо, что остановилась.