В голове всплывают вчерашний страх и ее странные взгляды на консультации. Но сейчас все это кажется неважным. Она помогла мне, теперь моя очередь.

— Хорошо, — выдыхаю я, опуская сумку на пол. — Я останусь. Побуду здесь сколько вам потребуется.

Валентина закрывает глаза и глубоко выдыхает, словно у нее с плеч свалился огромный груз. Она смотрит так пронзительно, что я вся сжимаюсь от плохого предчувствия. Хотя, может, мне это просто кажется.

Но в голове копошится назойливая мысль: зачем ей я? Почему эта сильная, богатая женщина так в меня вцепилась?

Сначала взгляды, теперь не отпускает. Странно все это. Может, у меня развивается паранойя?

К концу тихого часа Валентина засыпает, читая книгу.

На экране моего телефона высвечивается «Кира».

Морщусь, словно у меня во рту самый кислый в мире лимон. Сейчас мне здорово влетит. Я уже знаю, какой будет тон, даже не снимая трубки.

Выхожу в небольшой предбанник, чтобы не будить Валентину — здесь есть кресла и столик.

— Привет, — шепчу я, поднося телефон к уху. Вжимаюсь в угол, будто он возьмет на себя часть удара.

— Полина, я готова рвать и метать! — Кира кричит так громко, что я невольно вздрагиваю. — Тебя спасает только расстояние между нами. Ты что вытворяешь?

— Да не ругайся, пожалуйста! — я закрываю лицо ладонью. — Все же хорошо.

— Ничего хорошего! — отрезает Кира. — Я поговорю с Власовым, он переведет тебя обратно в двухместную. Твоя соседка по палате, мягко говоря, странная. Весь этот спектакль мне не нравится.

— Не надо, Кира. Я останусь здесь. Мне тоже сначала было не по себе, но она на самом деле хорошая. Добрая. Мы… мы подружились.

— Тоже мне, подружки! — Кира фыркает так, что я почти вижу ее скептический взгляд. — Богачка и сиротка. Самой не смешно? Зачем ты ей в этом люксе?

Я вздыхаю, глядя на закрытую дверь в палату.

— Ничего странного. Скоро у Валентины операция. Она попросила меня просто побыть рядом, чтобы одной не оставаться.

— Ты сейчас серьезно, Полина? Не будь наивной, умоляю! — голос Киры становится жестким, профессиональным. — Никто не оставит такую женщину одну. Она дружит с главврачом, а у мужа столько бабок, что он может сиделок ей менять, как одноразовые перчатки.

— Ну, их она не знает, — упрямо шепчу я. — А со мной она подружилась. Ей нужен кто-то живой, а не безликий, наемный персонал.

— Полина, опомнись! Хватит заниматься чужими проблемами, пора наконец подумать о себе. У тебя на следующей неделе операция, тебе самой будет нужна помощь. Привяжешься к этой Валентине, а она наиграется в «добрую фею» и выкинет тебя, как котенка. Ты сама должна все понимать.

В горле встает ком. Пытаюсь рукой размять шею, будто это поможет. Я знаю, Кира права. Знаю, но по-другому не могу.

— Я побуду с ней, пока нужна… а потом видно будет.

— Потом твою двухместную палату займут! — не унимается Кира. — Больница переполнена. Сама знаешь, даже в коридоре пациенты лежат. Койку нельзя держать пустой. Куда ты потом пойдешь?

— Ну и пусть занимают. В общую пойду, в шестиместную. Ты забыла, сколько нас в одной комнате в детдоме находилось? Мне не привыкать к шуму и тесноте.

— Поля, не дури! — в голосе слышится почти отчаяние. — В детдоме у нас все были здоровые. Физически, по крайней мере. А здесь пациенты после операции круглосуточно стонут и ревут. Ты не выдержишь. Переходи обратно, пока я не прилетела и лично тебя не перетащила.

— Кира, все решено. Ты же знаешь, я терпеливая. Помогу Валентине, она правда хорошая. Сама потом увидишь, если познакомишься с ней. Не волнуйся за меня, пожалуйста.

— С тобой просто невозможно… — выдыхает она.

— Я тебя тоже люблю, — сбрасываю вызов.

Стою в тишине, прислонившись лбом к холодной стене. В груди странное чувство — непонятная нежность к малознакомой женщине, которая спит за дверью.

Замечаю, что у самого входа в наш бокс, замерла высокая фигура.

Статный мужчина в дорогом костюме стоит неподвижно. Скорее всего, это муж Валентины. Она много о нем рассказывала. Надеюсь, он не слышал наш разговор.

В тени я не вижу его лица, но чувствую взгляд — холодный, оценивающий, пропитанный открытым недоверием. Для него я каприз жены. Нахлебница, которая пригрелась на тепленьком местечке.

— Здравствуйте, — шепчу я еле слышно, — Вы к Валентине? Она уснула.

Не говоря ни слова, мужчина проходит мимо меня и заходит в палату.

Я иду в коридор, пусть спокойно поговорят.

Трясущейся рукой засовываю телефон в карман толстовки. Все мое тело дрожит. Может, Кира права, и мне действительно лучше вернуться в двухместную палату⁈

Валентина

Опять этот сон.

Моя маленькая девочка.

Солнечный день, цветущий сад.

Алина звонко смеется, пытаясь поймать улетающую бабочку. Ее светлые кудряшки развеваются на ветру, и в этом столько жизни, что невозможно отвести взгляд.

Я подхватываю ее на руки, вжимаюсь лицом в теплую макушку, вдыхаю родной запах и никак не могу надышаться. Кажется, если я отпущу ее хоть на секунду — мой мир рухнет. Начинаю рыдать, потому что знаю, как только я открою глаза, именно так и произойдет.

Просыпаюсь всегда в слезах, в горле ком, и кажется, что свое горе никогда не получится выплакать до конца.

Раньше этот сон приходил каждую ночь. Первые годы после того, как Алина потерялась, я жила только в нем. Реальность была невыносимой. До сих пор не знаю, как я выжила тогда. Как не сошла с ума и продолжила существовать, когда из груди вырвали жизненно важный орган.

Все говорили: время лечит. Но они врали. Время просто притупляет боль, наращивает защитный слой кожи, под которым рана продолжает пульсировать и всякий раз дает о себе знать, стоит лишь чему-то напомнить о прошлом.

В тот злополучный день мы ехали на юг погостить у бабушки. Алине скоро должно было исполниться три годика.

Коля тогда только начинал раскручивать бизнес, горел им, пропадал сутками. Вот и в тот раз не смог поехать с нами — обещал вырваться через два дня.

Сначала я боялась уезжать без него, но Алина так ждала обещанную встречу с бабушкой, и билеты попались по очень выгодной цене.

Я проклинаю тот день, когда все-таки решилась сесть в этот злосчастный поезд.

С нами в купе ехала женщина Екатерина, с сыном Владиком — бойким мальчишкой лет четырех. Предстояла долгая дорога. Мы быстро нашли общий язык, дети весь день играли вместе. Екатерина возвращалась домой после свадьбы брата. Она взахлеб рассказывала о дурацких конкурсах и счастливых молодоженах. Я считала, что нам очень повезло с попутчиками.

Их станция была рано утром. Всю ночь я не смыкала глаз, караулила сон Алины, а под утро просто выключилась без сил. Даже не слышала, как они начали собираться и выходить.

Как потом выяснилось, на перроне Екатерина громко выясняла отношения с мужем по телефону. Она не заметила, как Владик, держа Алину за руку, вышел вслед за ней из вагона. Проводница видела двоих детей, идущих за взрослой женщиной, и решила, что они брат с сестрой. Спокойно пропустила их.

Малышка отвлеклась на бабушку, продающую пирожки, а Владик с мамой сели в такси и уехали.

Потом Алина пропала.

Я не хочу вспоминать, что со мной происходило, когда я открыла глаза и увидела пустую полку.

Описывать этот ужас — все равно что заново его проживать.

Алина просто исчезла. Испарилась. Куда? Я не знаю. Годы поисков, частные детективы, полиция — все впустую. Никаких результатов.

Зато, когда бизнес Коли пошел в гору и наше имя замелькало в прессе, потянулись самозванки. Я столько раз очаровывалась, открывала душу и сердце, а потом захлебывалась в разочаровании.

Это походило на бесконечную пытку.

Затем психологи, клиники, психиатры… В какой-то момент Николай просто запретил мне искать. Сказал, что я убиваю нас обоих. И я смирилась. Заставила себя.

Со временем тот страшный сон стал сниться реже, а потом и вовсе пропал.