Она пытается поправить одеяло дрожащей рукой.

— Тяжело только… туалет-то далеко, аж в конце коридора, — опускает глаза вниз. — А на утку я… стесняюсь очень. Неловко перед людьми. Потерплю как-нибудь до завтра, а там Господь управит.

Мне будто ведро ледяной воды за шиворот выливают.

Вспоминаю свою «роскошную» палату, личный туалет и душ, тишину. Не смогу я там находиться, пока эта бабушка будет лежать на сквозняке и мучиться от стыда.

Разворачиваюсь и почти бегу к кабинету Власова Артемия Романовича, он здесь заведующий отделением.

Встречаю его на полпути уткнувшегося в свой телефон.

— Артемий Романович, здравствуйте. Переведите, пожалуйста, бабушку из коридора в мою палату. А меня — на ее место. Мне все равно, где спать.

Он, кажется, пытается собраться с мыслями, перед тем как сказать.

— Полина, успокойся, — его голос звучит на удивление мягко. Смотрит на меня с сочувствием и тяжело вздыхает.

Но я не собираюсь успокаиваться. Меня разрывает от этой несправедливости. Ногти до боли вжимаются в кулаки.

— Ты тут не просто так. И палата, сама понимаешь, не обычная. И пациентка в ней особенная. Будут одни проблемы. А Кира… Если она узнает, что ты ночевала в коридоре, она меня лично на секционном столе покромсает, ни один хирург потом не соберет.

— Как бабушка будет ходить в туалет? У нее же перелом. Переводите меня! — настаиваю, давая понять, что не собираюсь отступать.

Краем глаза замечаю за собой тень, но мне все равно кто там. Сейчас главное — дожать Артемия Романовича, и я настроена решительно.

— Полина, иди в свою палату и не лезь в работу отделения. Мы разберемся без тебя, — разворачивается и собирается уходить.

— Тогда я тоже переселюсь в коридор. Буду возить ее в уборную, — решительно выдаю и задираю голову, чтобы заглянуть заведующему в глаза.

Артемий Романович, судя по сведенным бровям, собирается сказать что-то очень гневное. Но не успевает. Тень за спиной приближается и оказывается совсем рядом.

А вот это неожиданно!

Тень — та самая невысокая светловолосая, ухоженная женщина из очереди на консультацию. Та, что так странно улыбалась мне, пугая своим вниманием. Теперь она не просто смотрит — она изучает меня, как экспонат.

Она делает шаг вперед, и завотделением мгновенно выпрямляется.

— Валентина Викторовна⁈ Извините, мы наделали шуму.

— Полина, иди в свою палату! — отрезает он.

Женщина смотрит на меня так, что пробирает до мурашек. Кажется, она видит меня насквозь — все мои мысли, все страхи.

— Артемий Романович, — обращается она к врачу, не сводя с меня глаз. Голос у нее спокойный, бархатистый. — Пожалуйста, помогите с бабушкой. Пусть ее перевезут в двухместную палату. Там ей будет лучше. А для девочки… можно поставить дополнительную кровать в мою палату.

А дамочка эта не из обычных богачей. Власов перед ней быстро «хвост поджал».

— Но… — пытаюсь вклиниться я.

— Я позвоню главврачу и все согласую, — прерывает меня мягким, но решительным жестом. — Никто не будет спать в коридоре.

Она разворачивается и уходит, оставляя шлейф дорогих, но приятных духов. Обычно после женщин-спонсоров долго сохранялся приторно-сладкий запах, от которого к горлу подкатывала горькая волна. А этот аромат легкий и чистый.

Я стою, прикованная к месту. С одной стороны — бабушка спасена. С другой — меня разрывает от ярости. Дамочка эта меня даже не спросила. Распорядилась мной, как вещью.

И ее взгляд… Я вспоминаю консультацию. Как она наблюдала за мной тогда, и как наблюдала сейчас. Зачем на меня так смотреть? В этом есть что-то нездоровое.

Богатые люди всегда казались мне странными, а эта — вообще тяжелый случай. Не хочу быть с ней в одной палате. Я ее боюсь. Лучше уже в коридоре.

— Вот видишь, — ворчит заведующий, доставая телефон из кармана. — Проблема решена. Собирай вещи, переезжаешь в «Люкс». Кире пока ничего не говори, я сам ей позвоню.

Иду по коридору к своей палате. Санитары уже бережно везут каталку с бабушкой в мою сторону. Старушка машет мне рукой и улыбается. Я улыбаюсь ей в ответ, но внутри грызет какая-то тревога.

Эта Валентина пугает меня гораздо больше, чем предстоящий «ад» Илизарова. Про него я хотя бы все знаю.

Чувствую себя серой мышкой, которую поймали в золотую клетку.

Полина

С Валентиной, оказывается, на удивление спокойно.

А палата… не буду даже пытаться ее описать. В этих хоромах прекрасно все! Настолько идеально, что это кажется ловушкой.

Мы долго не спим. Валентина не задает лишних вопросов про детский дом или мою ногу. Она просто рассказывает о книгах, путешествиях, о разных мелочах, а слушает меня так, будто каждое слово важное и ценное.

Ловлю себя на мысли, что с ней даже как-то легко. Приятная женщина. Она больше не пугает меня. Может, я придумала все эти странные взгляды?

Валентина, как и я, чувствует себя одиноко. Нас это очень связывает. Мы вообще во многом с ней похожи, только глаза у Валентины какие-то грустные. Наверное, ее огорчает предстоящая операция.

А я запрещаю себе грустить. Не очень получается, конечно, но пытаюсь.

Вся эта суматоха со сменой палаты хотя бы отвлекла от мыслей о предстоящей операции.

Но ненадолго.

Ночью моя несостоявшаяся соседка из двухместной палаты наглоталась таблеток и ее куда-то перевели.

И сразу «подружка-змея» в голове зашипела, что взрослым женщинам не вынести тяжести послеоперационного периода, а уж такой трусихе, как я, здесь вообще делать нечего.

Я обнаружила у себя еще один «талант»: могу придумать десятки осложнений после операции, а следовательно, причин ее не делать. Теперь играю со змеей в игру: она мне осложнение, я ей придумываю пользу и улучшение. Я пока веду в счете. Мне нельзя проигрывать, иначе, чувствую, уковыляю отсюда на максимальной скорости.

Утро в больнице начинается с суеты: таблетки, уколы, капельницы, обходы.

Бабушку увозят на операцию. Я даже успела с ней попрощаться и пожелать удачи.

Уже через час санитарка, заглянувшая к нам забрать посуду после завтрака, сообщает: «Все в порядке, операция прошла успешно. Сейчас бабушка в реанимации, потом переведут в общую палату. Это стандартный процесс».

У меня отлегает от сердца. Бабушка в порядке, за ней присмотрят профи. Пора и мне возвращаться в реальность.

Начинаю собираться обратно в свою палату. Сумка, зубная щетка, полотенце…

— Полина? Ты куда? — Валентина приподнимается на подушке и испуганно смотрит на меня.

— Моя палата освободилась. Я пойду к Артемию Романовичу, попрошусь обратно. Спасибо вам огромное за гостеприимство, Валентина. Вы очень помогли.

Я подхожу к ее кровати, чтобы попрощаться, но она вдруг перехватывает мою руку. Ее ладонь немного дрожит.

— Не уходи, — тихо, почти умоляюще говорит она. — Пожалуйста, останься со мной.

Я замираю.

— Но зачем? Без меня вам будет намного комфортнее.

— Мне страшно, Поля, — она называет меня так впервые, и это короткое имя попадает в самое сердце. — Совсем скоро моя очередь ложиться на стол. Я… я ужасно боюсь оставаться здесь одна. Когда ты рядом, мне кажется, что все будет хорошо. Ты как будто придаешь мне сил.

Знала бы она, что творится у меня в голове, погнала бы палкой. Я сейчас ни разу не оптимист. Наоборот, только тоску могу навести. У самой силы на исходе.

Да и операция у Валентины не такая уж и сложная. Артроскопия коленного сустава. Я погуглила, это вообще не операция, а легкий испуг.

Но Валентина так умоляюще смотрит на меня. Кот из Шрека отдыхает в сторонке. Чувствую, что в ее словах нет притворства. Вижу настоящий, честный человеческий страх. И что-то еще… Какую-то эмоцию, которую не могу расшифровать.

Я знаю, что это, скорее всего, предлог. У такой женщины наверняка есть куча сиделок и врачей, которые будут ловить каждый ее вздох. Но сейчас она смотрит на меня так, будто я ее единственный спасательный круг.