Слева Кира, справа Валентина. Каждой досталось по одной моей руке. Ян развалился в кресле, подпирая рукой подбородок. Даже Николай проезжал мимо и заехал.

Впервые за долгое время мне не хотелось ни о чем думать. Дорогущая операция сделана. Близкие рядом. Цветов столько, что пахнет даже во сне. Никогда бы не подумала, что такое возможно.

Жаль, дедушки нет. Но он там, наверху. Присматривает. Я это чувствую.

Валентина по-прежнему чудит. Она старше меня лет на двадцать, наверное. Или больше. Я не спрашивала. Но пытается быть подругой. Осталась, не ушла. Ее операция была пустяковой. Врачи говорили, что можно выписывать на третий день. А она попросилась остаться. Николай только рукой махнул. Уже привык, что жена со странностями.

Вот этого я совсем не понимаю.

Как можно остаться с чужой девчонкой в больнице, когда у тебя огромный дом, райский сад, вкусная еда и Месси, который всегда встречает у двери?

Я привыкла, что меня не видят. Что я сама должна справляться. Что, если не справлюсь, никто не придет. Так было всегда. Приемные семьи видели бледную хромую девочку с книгами и проходили мимо. Выбирали тех, кто помладше, ровнее, удобнее.

Я научилась жить сама по себе.

А теперь лежу и смотрю на чужую женщину, которая захотела остаться.

— Проснулась?

Голос Валентины тихий, сонный. Она открывает глаза и сразу улыбается.

— Как спалось?

— Нормально.

— Ты ворочалась, — она садится, поправляет волосы. — Слышала вздохи. Боль?

— Немного.

— Сейчас схожу за таблеткой. Николай по случаю выписки заказал особенный завтрак. Хочешь есть?

Качаю головой.

Она ведет себя так, будто делала это всю жизнь. Но я не хочу столько внимания. Я не умею его принимать. Тем более так как она заслуживает.

— Валентина, — говорю тихо. — Спасибо.

— За что? — поднимает брови.

— За то, что вы здесь.

Она смотрит на меня. Долго. Потом лицо становится серьезным.

— Поля, я здесь, потому что хочу. Ты не просила. Я сама так решила.

— Зачем? — в сотый раз задаю ей этот вопрос. — Я не знаю, что могу дать вам взамен.

— Ничего, — она качает головой. — Мне ничего не надо. Я видела, как ты боишься. Как сжимаешь браслет на руке и шепчешь что-то. Как плачешь по ночам, когда думаешь, что никто не слышит. Я хочу быть рядом. И могу.

Молчу. Не знаю, что ответить.

— Я все-таки хочу есть, — голос ломается на середине.

Валентина улыбается.

Есть вещи, которые не объяснить ни книгами, ни логикой. Просто есть.

Я думала, что не смогу проглотить ни куска. Но Николай заказал сырники, от которых пахнет детством и домом. Голова чуть кружится и подташнивает — гемоглобин низковат. Но я съедаю все. Впервые за неделю. И сырники не просятся наружу.

Валентина тоже ест. Молча.

Штифт с магнитом уже внутри, он начал работать. Власов объяснил, что кость будет удлиняться по миллиметру в день. Пять сантиметров — почти два месяца. Я должна сама управлять пультом. Каждый день. Потом еще несколько месяцев все будет срастаться. Потом штифт уберут. Или не уберут — я уже не запомнила. Врачи говорят быстро, слова слипаются.

Валентина уговорила пожить у них эти два месяца. Они с Кирой долго о чем-то говорили в коридоре. Потом Кира зашла в палату и сухо бросила: «Поживешь у Высоцких. Так будет лучше».

Я знаю Киру. Ей это решение далось нелегко. Но у нее обстоятельства, о которых она молчит. Поэтому — поживу у Валентины.

— Валентина.

Она поднимает глаза.

— Вы мне очень помогли. Спасибо. Но зачем вам еще два месяца обузы? Я не понимаю, как Николай это допустил.

Она кладет ложку. Медленно. Смотрит на меня в упор.

— Ты когда-нибудь чувствовала, что должна что-то сделать просто потому, что это правильно?

Я молчу.

— Если я могу и хочу помочь — почему нет?

Я пожимаю плечами.

Отвожу взгляд. Смотрю в окно. Там серое небо, мелкий дождь. Какой сегодня день? Я потеряла счет. В больнице время течет иначе. Оно как кисель в столовке. Тянется и вязнет, куда деваются дни, я не понимаю.

Валентина снова берется за ложку. Жует. Молчит.

Мы не смотрим друг на друга.

Я все еще не понимаю, что делать с такой заботой. Наверное, поэтому сразу думаю, что она когда-нибудь закончится.

Если Валентине надоест — перееду к Кире, как и планировала.

После обхода достаю телефон. Открываю диалог с Кирой. Пишу: «Если что — я к тебе».

Не отправляю. Просто сохраняю в черновиках.

На всякий случай.

Полина

Два месяца. Я живу у Высоцких два долгих, длинных, затянувшихся месяца. Тогда, в палате, мне казалось, так будет лучше. Но сообщение Кире из черновиков переместилось в отправленные.

Вчера подруга вернулась, и я потихоньку собираю чемодан. Больше здесь не могу.

Валентины слишком много. Она везде. Ловит каждое мое движение. Но иногда я замечаю ее взгляд — и мне кажется, она смотрит на меня так, будто видит кого-то другого.

Дом этот огромный мне больше не нравится. Ночью кажется, что он вырастает еще больше. Комната раздувается, и потолок улетает вверх.

А из детской иногда я слышу детский смех. От этого пижама к спине липнет. Стараюсь вечером не выходить из комнаты.

Что-то не так с моим рассудком.

Днем больше часа одна не остаюсь. Сразу кто-то проведывает под дурацким предлогом. Будто боятся, что сбегу.

И я сбегу.

Пусть себе возьмут другую сиротку и развлекаются.

Я очень всем благодарна, но это не нормально.

Один Месси адекватный в этом доме. Я все-таки играю с ним в игру. Сопротивляться оказалось бесполезно. Но теперь мы играем по моим правилам: я скидываю — Месси поднимает. Он мой глоток свежего воздуха в этом душном царстве.

Нога моя отлично. Каждый день занимаюсь с реабилитологом. Спазмы плохо снимаются. Суставы не хотят разгибаться. Зато снимки как по методичке. Так Власов сказал. Я сама видела огромный зазор между костями. Ноги теперь ровные. Но еще месяца два-три костыли мои верные спутники.

Позвонил Ян. Ждет меня в саду.

Я ему ничего такого не рассказываю. Он тоже странный. Больше молчит. Иногда как зависнет, глядя на меня, не знаю какое сочетание клавиш нажать, чтобы его активизировать. Я понимаю, что он хочет мне что-то сказать. Может, Май разузнал какие-то жуткие подробности о маме? Или я ему надоела? Тогда зачем приезжает? Зачем так целует, что я потом вся горю как ведьма на костре. Да, странное сравнение. Это в книге, которую я сейчас читаю, ведьма описывала свои мучения на костре. Как пламя охватывало ее бренное тело. Вот от поцелуев я испытываю нечто подобное. Хихикаю сама себе.

Трогаю губы. Они уже и без поцелуев научились гореть. От одной мысли подогрев включается.

Спасите-потушите!

«Бегу» к Яну. Сегодня он расскажет мне все!

Он сидит, слегка покачивается на качелях.

Не здравствуйте — не до свидания, становлюсь напротив и сразу вываливаю:

— Ян, говори!

Смотрит, глазами хлопает.

Пальцем поднимаю его упавшую челюсть.

— Я знаю, что ты что-то скрываешь.

— Я… Я… Не знаю. Надо тебя подготовить.

— Давай без подготовки. Лучше сразу все выложи.

— Ты мне очень дорога, Полина. Чтобы я ни рассказал — я с тобой. Всегда.

— Это совсем плохая подготовка, — голос садится. — Теперь мне страшно.

Ян наклоняется и целует меня в висок. Легко. Коротко.

— Понимаешь… — делает очень глубокий вдох. — Я узнал плохую историю. Точнее, ее середину. С началом и концом пока ничего не ясно.

— Эта история как-то связана со мной?

— К сожалению, да.

— У меня в этой плохой истории главная роль, я второстепенный персонаж или массовка?

— Боюсь, что главная.

— Тогда тем более рассказывай, чего ты ждешь?

— Жду, когда Май разберется с ее началом и концом. Может вся целиком эта история не такая плохая, как кажется.

— А если он только через год разберется? Ну уж нет, говори. Я не отстану, ты же знаешь.