Перед кабинетом начинается суета.

Отчаянный пациент лезет без очереди, немолодой мужчина с тростью грудью закрывает дверь в кабинет от вражеского вторжения. Все эмоционально высказываться по этому поводу.

Только я и женщина, сидящая напротив меня, молча наблюдаем за происходящим. Она смотрит доброжелательно и приветливо улыбается. Не просто движением губ, а теплым, исходящим откуда-то из глубины души светом. Я улыбаюсь в ответ.

Спокойная, приятная, очень красивая, надо сказать, женщина. Светловолосая, с едва заметными проблесками седины. Ухоженная. Стильная. Видно, что состоятельная. Сидя, мы одинакового роста.

Я всегда думала, что для таких богатых людей нет очередей. Интересно, она здесь с какой проблемой?

Становится необычно тихо. Несанкционированное вторжение, видимо, пресечено. Пациенты успокаиваются, слышны лишь отдельные разговоры.

Женщина продолжает на меня смотреть и улыбаться.

Это уже настораживает.

Молодой мужчина подводит девочку на костылях с зафиксированной ногой, и я тут же подрываюсь, уступая ей место. Не знала, что Власов и детей консультирует. Отхожу подальше и устраиваюсь на свободной скамейке в углу. Моя очередь все равно не скоро, а здесь намного комфортнее.

Улыбчивую женщину вызывают следующей, пациенты начинают возмущенно переговариваться.

Это только начало моего пути, а уже так тягостно.

Я прекрасно знаю, что сейчас доктор начнет меня запугивать страшными медицинскими словечками и возможными осложнениями. Это все я уже проходила с Кирой.

Она реаниматолог-анестезиолог. Не хирург, но работала в операционной. Подруга рассказывала мне кучу страшилок. Даже водила в отделение, где пациенты восстанавливались после операций и рассказывали, как они все и всех ненавидят и готовы оторвать ногу с аппаратом Илизарова, лишь бы прекратить свои мучения. Но этим меня не остановить. Я настроена решительно. Лучше год страдать, чем всю жизнь.

Подходит моя очередь. Пациентов остается совсем мало. Я сажусь поближе к кабинету.

Та странная женщина, которая мне постоянно улыбалась, после консультации не уходит, сидит неподалеку. Наблюдает за мной.

Ее взгляд словно обжигает кожу, и меня накрывает паника. Хочу сорваться с места, убежать и больше никогда не встречаться с этой женщиной. Впервые на меня оказывает такое воздействие незнакомый человек.

Ожидание начинает напрягать.

Наконец, подходит моя очередь.

Захожу в кабинет, здороваюсь, стараясь сильно не хромать.

Доктор усердно перебирает пальцами по клавиатуре, глядя в монитор. На мгновенье оторвавшись, коротким кивком указывает мне в сторону кресла и продолжает печатать.

Опускаюсь в мягкую кожу и немного расслабляюсь.

В кабинете вкусно пахнет кофе — терпким, свежемолотым, с горьковатой ноткой, которая щекочет нос. И дорогим мужским парфюмом с древесными, табачными оттенками и чем-то сладковатым.

Желудок предательски громко напоминает о себе протяжным урчанием. Мечтаю провалиться сквозь это дорогое кресло, но лишь крепче сжимаю в руках медицинское досье, как будто оно спасет меня.

Кабинет кажется уютным. Не сравнить с холодными коробками в нашей поликлинике. На стене светящийся экран, похожий на узкий шкаф, весь увешанный рентгеновскими снимками, в бледном свете напоминающими засушенных медуз.

Забавно, обычно люди прячут скелеты в шкафу, а у Власова все на самом видном месте. Какой открытый человек, оказывается, этот доктор.

Стук клавиш внезапно обрывается.

Артемий Романович молча смотрит на меня взглядом, в котором чувствуется усталость и желание сбежать отсюда чем скорее, тем лучше. Хотя быстрее всего, это отражение моего взгляда и моего желания совершить побег.

— Морозова Полина Михайловна, — представляюсь я, чтобы прервать это затянувшееся молчание, и кладу ему на стол все документы.

Доктор светло-русый, лет сорока. Его лицо строгое, с резкими, правильными чертами. Я невольно подмечаю его длинные, тонкие пальцы и светлую полоску под обручальным кольцом.

От него прямо веет аурой человека, который умеет говорить пациентам то, что они не хотят слышать.

Фраза «профессиональный цинизм, завернутый в красивую, дорогую упаковку» подходит ему просто идеально.

Конечно, роскошный мужчина. Очень красивый. Но чересчур серьезный.

С таким точно не пошутишь. Хотя какие здесь могут быть шутки, когда в его руках, по сути, находятся судьбы и жизни людей.

— Пять сантиметров, — говорит он не вопросом, а констатацией. — Во сколько травма?

— В одиннадцать. Автомобильная авария.

— Почему не сделали раньше?

— Директор детского дома отказалась подавать документы на квоту, прикрываясь тем, что операция плановая, не экстренная. Состояние жизни не угрожает. Не было бюджета на реабилитацию и сопровождение. Короче, не захотели брать на себя ответственность, — говорю, опуская голову, потому что до сих пор обидно за потерянные два года.

— Да, много времени упущено. Значит, будем работать с тем, что есть.

Складывает руки на столе, словно собирается молиться. Смотрит не в глаза, а куда-то в район моей ключицы.

— Я не буду отговаривать. Не имею права. Но ты должна понять одну вещь, — он делает паузу, и я слышу, как тикают настенные часы. — Удлинение кости — это не магия. Это контролируемый перелом. Я распилю твои большеберцовую и малоберцовую кости, вставлю в костномозговой канал телескопический штифт. Потом ты будешь ходить с аппаратом Илизарова на ноге и четыре раза в день крутить гайки. По миллиметру в сутки. Кость будет рваться и зарастать заново. Мышцы — тянуться. Нервы — орать. Полгода ты будешь жить в режиме «повернуть на четверть оборота, выпить обезболивающее, поплакать в подушку, повернуть еще».

Доктор наклоняется вперед, опуская руки.

— Психологически это тяжелее, чем физически. Приблизительно на третьем месяце, а может, и раньше ты возненавидишь меня. Потом — себя. Потом — эту ногу, которую так хотела вытянуть. Тебе будет казаться, что зря согласились. Что пять сантиметров не стоят того, чтобы превратить жизнь в ад. А именно такой она и будет.

Я открываю рот, но он качает головой.

— Я еще не закончил. Через шесть месяцев штифт зафиксирует кость на новой длине. Ты начнешь ходить. Сначала как ржавый дровосек, потом — немного лучше. К году забудешь, что когда-то были разные ноги. Сможешь бегать, прыгать, танцевать. Но…

Он замолкает. В кабинете тихо — даже часы, кажется, замерли в ожидании заключения.

— Но хромота может остаться. За семь лет тело научилось жить с разными ногами. Таз перекосился, позвоночник изогнулся, мышцы привыкли работать асимметрично. Растянем кость — придется переучивать все остальное. Будет больно везде: в пояснице, в здоровом колене, в бедре, в шее. Если будешь исправно и качественно делать ЛФК каждый день, все со временем перестроится. У каждого это время свое.

Смотрю на его руки и представляю, как он ножовкой будет распиливать мои кости. Внутри все каменеет и начинает подташнивать.

Я сглатываю. Доктор видит это.

— Пять сантиметров, — говорит он уже мягче. — Это серьезная хирургия. Я делаю такие операции, когда разница больше семи, или пациент не может нормально сидеть из-за таза. В твоем случае… — Он пожимает плечами. — В твоем случае это вопрос качества жизни. Субъективного.

— Есть более гуманный способ, — продолжает доктор уже спокойнее. — Специальный интрамедуллярный штифт. Это революционная хирургическая процедура, но удовольствие не из дешевых, по квоте не предусмотрено.

Дам тебе информацию для ознакомления, вдруг найдутся добрые самаритяне. Я распоряжусь, чтобы отправили запрос в несколько благотворительных организаций, но шансы невелики, так как есть бесплатная альтернатива.

Принтер заполняет тишину и выводит лист бумаги с итоговой суммой, на которую даже нет смысла смотреть.

Мы с Кирой давно уже все посчитали.

Если продать квартиру и прибавить все наши сбережения, этого точно не хватит. А я останусь без жилья, и еще не факт, что все пройдет как положено.