— Пётр Алексеевич был классом ниже меня, Глеб Сергеевич. Классом! Я тридцать лет знал этот департамент от входящей книги до последнего заводского отношения, а он мог войти к государю с тем, о чём мне позволялось знать лишь сумму расхода. Мне доверяли отвечать за порядок. Не доверяли знать, что́ этим порядком защищают. И ведь я принимал это, долго принимал — должность есть должность. Доверие государя чином не мерят, я все правильные объяснения выучил наизусть. Только всякий раз выходило одно и то же. Когда вашему особому делу нужен был мой стол, всё это делалось государственно необходимым. А когда я спрашивал, к чему приложена моя подпись, мне показывали место в табели.

— Кавелин не определял вам ни должность, ни степень допуска.

— Я и не говорю, что определял. Я говорю о другом. Пётр Алексеевич был благодарен, разумеется. Помню даже его похвалу: «Вот это уже существенно». Великолепно. Собаке за то же бросают сахар — с той разницей, что собака хотя бы знает, за какую службу!

— Всё это объясняет вашу обиду. Не объясняет денег.

— А вот деньги объяснить легче всего. Первые вопросы были смешны. Назначения, кто за кем подписывает, сколько идёт бумага из департамента в министерство, где покупают инструмент, кто из заводских начальников полезен, кто пьёт, кто теряет бумаги. Такое в гостиных рассказывают друг другу ежедневно те самые люди, что потом возмущаются иностранными шпионами. И за это платили щедро. А знаете, что оказалось дороже денег? Им требовалось именно то, что у нас считалось моей рутиной, — то, чем я занимался всю жизнь. Они понимали цену человеку, который знает, отчего два законных распоряжения, положенные рядом, означают третье, нигде не написанное. Я долго считал их дураками. Потом решил, что они просто умеют считать чужой труд лучше нашего.

— И потому стали на них работать?

— Потому и начал. А продолжил уже по другой причине. — Обручев вновь посмотрел на копии своих писем. — Оказалось, государство устроено не так, как я себе представлял. Всю жизнь думал, что люди вроде меня держат его снизу: уберите человека, который знает движение денег, поставок, бумаг, и машина встанет. Потом понял другое. Уберите меня и завтра на моё место сядет другой. Хуже и медленнее. Первые два месяца будет путать архивные номера и заставит директора трижды спрашивать одну ведомость. Через год научится. Через два никто и не вспомнит, как я держал эту канцелярию.

— Вы открыли для себя сменяемость чиновников и решили отомстить империи?

— Система переживёт меня — а значит, вся моя безупречная служба стоит для неё меньше, чем стоила для меня самого!

— И вы решили доказать обратное.

— Да. В некотором смысле именно это я и сделал.

— Ценой государственной тайны.

— Опять тайна! Вы держитесь за неё, как казначей за сундук: замок цел — значит, деньги на месте. А целиком её брать незачем. Один знает, куда пошёл груз, другой — фамилию, третий видел распоряжение, четвёртый знает, куда ездил государь. Нужен лишь человек, способный положить всё это рядом!

Рунов слишком хорошо знал этот способ. Сам годами собирал целое из дорожных журналов, счетов, портовых списков, случайных фамилий в донесениях. Только свои источники он разводил по разным людям и разным путям, полагая, что тем самым защищает целое. Обручев говорил о той же работе, только границей его схемы было уже государство.

— Вам хватило потому, что вы сидите на исключительном месте.

— Разумеется. А других исключительных мест в России нет?

Рунов промолчал.

— Вы ставите суждение частного человека выше присяги, — медленно произнёс Глеб Сергеевич.

— Я говорю вам, что человек способен это сделать. Я сделал. А сколько таких людей вы не видите? Вот о чём я спрашиваю, Глеб Сергеевич! Сколько таких людей уже есть в России? И сколько из них не знает ваше ведомство?

Рунов знал людей, за которыми следовало смотреть, и людей, которых уже приходилось проверять. Но Обручев спрашивал о других — о тех, для кого пока не существовало причины попасть в поле зрения. Их числа Глеб Сергеевич действительно не знал.

— Что же, Глеб Сергеевич? Где ваша цифра? Ваш канал работал, пока я соглашался по нему писать. Вы читали мои письма, знали суммы, знали вопросы — верно, посмеивались, когда я изображал осторожность. Безупречная работа! А стоило мне один раз решить иначе — и вы приехали. Только уже после того, как письмо ушло. Вот и весь мой опыт, Глеб Сергеевич. Можете записать в дело. Человек способен быть полезным системе тридцать лет и всё-таки однажды решить, что собственное суждение важнее установленного порядка. Иногда из денег, иногда из обиды, иногда потому, что уверен в собственной правоте. Причины у людей разные, а для вашей системы итог один.

— Для этого доказательства вы отдали чужой державе живых людей. — Рунов взял со стола копии. — Вы назвали их имена тем, кто уже знает, что в Златоусте есть дело, интересное государю. Ваших ведомостей они, может, и не поймут. Зато умеют покупать, красть и убивать. Вы говорили о людях, которые держат систему снизу. Бекетов и Аносов — тоже люди, Иван Платонович. Только теперь их имена лежат на чужом столе.

— Я не давал приказа никого…

— Разумеется.

Рунов надел перчатки.

— Что со мной будет? — спросил Обручев уже ему в спину.

Глеб Сергеевич обернулся.

— Сегодня вы останетесь дома. Мои люди будут у подъезда и во дворе. Покидать дом или передавать что-либо наружу не советую.

— Глеб Сергеевич! Когда узнаете, сколько таких людей в России, — вспомните этот разговор.

В Особенную канцелярию Рунов вернулся после полуночи. Сторожа пришлось поднять. В коридорах пахло остывшими печами и ламповым маслом, у лестницы чадил единственный оставленный на ночь фонарь. Он прошёл к себе, снял шинель, отпер шкаф.

Недельная сводка лежала там, где он оставил её несколько дней назад. Третий лист, английский вопрос; на полях ещё стояло его собственное: «Порядок не менять».

Изменить в Златоусте надлежало не число караульных. Караульный остановит человека без бумаги; человек с правильной печатью войдёт в ворота сам, и ему ещё помогут разгрузить экипаж.

Первым Рунов записал требование о подтверждении полномочий: всякое новое распоряжение, касавшееся Бекетова, Аносова и людей особого дела, исполнять лишь после проверки по второму пути, независимо от чина предъявителя. Следом пошли материалы — образцы, металл, остаток В-1, опытные пластины. Одного предписания для их выдачи отныне было недостаточно. Тем же порядком он закрыл вывоз рабочих журналов, чертежей, расчётов и переписки.

Отдельно следовало предусмотреть ревизии и комиссии. Именно так и мог войти на завод человек, которому одному туда дороги не было: с подписями, печатями, мундирами и законным правом возмущаться каждой задержкой. Он добавил строку: всякое внезапное освидетельствование, ревизию либо комиссию по особому делу задерживать до независимого подтверждения полномочий, невзирая на предъявленные документы.

С охраной было сложнее. Усилить её требовалось так, чтобы сам завод не начал гадать о причине. Людей без нужды не менять, новые лица возле рабочих помещений учитывать, о всяком интересе иностранцев и приезжих инженеров к Бекетову и Аносову доносить отдельно.

Внизу распоряжения Рунов приписал: «Настоящий порядок сохранять до особого повеления». Поставил дату и подпись, стряхнул на поднос серый песок, сложил лист и запечатал пакет. На звонок явился сонный служитель, застёгивая на ходу ворот.

— Фельдъегеря поднять.

— Сейчас, Глеб Сергеевич?

— Сейчас. Пакет в Златоуст, спешным порядком.

Служитель забрал пакет и вышел. Спустя некоторое время внизу хлопнула дверь. Со двора донеслись голоса, звякнула упряжь. Затем полозья заскребли по мокрому снегу, и вскоре звон упряжи затих за воротами.

Недельная сводка лежала там, где он оставил её несколько дней назад. На третьем листе, рядом с английским вопросом, всё ещё стояло его собственное: «Порядок не менять».