— Для полноты, ваше превосходительство. Как вносят в опись ветхий флигель.

— Вот и я так подумал. — Гурин отворил дверь, и грохот ворвался в комнату. — Утешительно знать, что Провидение читает наши описи внимательнее нас самих.

Петербург, лаборатория, вечер того же дня.

К Бекетову Кавелин поехал прямо из крепости, не заезжая домой. Он знал за собой привычку: за ночь любая новость успевала обзавестись десятком уточнений и предосторожностей. Эту следовало передать сразу.

Рабочий день в лаборатории заканчивался. Печь уже держала только остаточный жар; пахло углём, окалиной и остывшим чаем. Анна у лампы переносила дневные записи в чистовой журнал. Бекетов сидел перед стеллажом с пробами и перебирал глазами последние неудачные плавки.

Кавелин рассказал им о депеше сразу, ещё не снимая шинели. Про Волластона он сказал кратко: имя Бекетову было известно и без него. Зато подробно изложил другое: английский способ начинался до плавки и полного расплава не требовал.

Потом Кавелин перешёл ко второму поручению государя: искать в тяжёлых остатках золотых промывок то, что прежде считали бесполезной примесью. До конца объяснить замысел он не успел.

— Повторите! — воскликнул Бекетов, вставая.

— Что именно?

— Он получает ковкий металл, не расплавляя его привычным способом?

— Так утверждает донесение.

Бекетов заходил по лаборатории, громко разговаривая уже скорее с самим собой:

— Постойте же… Как? Без расплава? Нет, невозможно. Хотя… постойте. Если сведения верны… Но кислота, потом порошок…

Он резко остановился перед Кавелиным и протянул руку.

— Дайте!

— Нет.

— Почему? — опешил учёный. Анна уже не скрывала улыбки.

— Потому что это государева депеша, Александр Павлович. В руки я её вам не дам.

— Тогда читайте ещё раз, будьте так добры, сударь!

Кавелин медленно прочёл:

— «По слуху, английский мастер получает ковкий белый металл не плавлением: сырьё прежде подвергается действию кислот, затем металл возвращают в виде порошка, соединяют давлением, жаром и молотом».

Кавелин дочитал. Бекетов посмотрел на шкаф. На второй полке стояли две одинаково подписанные коробочки В-1. Бекетов сделал шаг к шкафу и уже взялся за дверцу.

— Александр Павлович.

— Даже не начинайте, Пётр Алексеевич!

— Тогда мы сэкономим время. Первую В-1 вы сегодня не получите. Ни одной из двух долей.

— Пётр Алексеевич… ну почему же так…

— Именно потому, что теперь они могут оказаться единственными двумя долями, которые у нас действительно есть.

За дверцей лежал остаток первой В-1 — те две доли, которые Анна взвесила после сороковой плавки и которые Кавелин велел опечатать. Если одинаковая маркировка ещё не доказывала общего происхождения, именно они могли оказаться единственным сохранившимся материалом удачного опыта. Обе доли умещались в коробочке размером с табакерку.

— Полгода, — произнёс Бекетов, отпуская дверцу. — Полгода я грешил на печь, на поташ, на собственные руки и голову. На Анну Сергеевну грешил, прости меня, Господи, думал, ошибка в записях. А ошибка сидела в шкафу.

Бекетов отпустил дверцу и вернулся к столу.

— Академические записи по обеим выдачам я сегодня показывал его превосходительству. Дороги их расходятся много выше нашего шкафа. Архивы беру на себя: это работа по моему цеху. А вам, Александр Павлович, придётся расширить допрос.

Анна подтянула к себе сентябрьскую таблицу, перечитала верхнюю строку и взяла чистый лист.

Бекетов подошёл к её столу. Кавелин остался возле печи, не вмешиваясь. После разговора с Гуриным ему было любопытно увидеть, что сделают с той же самой мыслью люди, привыкшие проверять её огнём, а не бумагой.

Анна провела пальцем вдоль верхней строки.

— Здесь записано, откуда пришла партия. Но что с рудой делали до неё — нет.

— Дробление. Потом промывка.

Анна провела первую линию и написала: «Дробление». Рядом оставила место для инструмента. Для промывки места понадобилось больше.

— Правильно, — сказала Анна. — Только теперь получается, что мы всё равно начали посередине.

Александр Павлович уже открыл рот для возражения, но задержался. Взгляд его вернулся к старой таблице. Там всё было аккуратно, красиво: происхождение партии, вес, состав, жар, время нагрева, охлаждение, результат. Семь месяцев работы, приведённые в порядок тонкими чернильными линиями.

Он взял журнал за нижний угол и придвинул к себе.

— Вот руда, — сказал Бекетов, указывая на первую графу. — Допустим, мы знаем, откуда её взяли. Вот партия, мешок и проба.

На графе «Состав» Бекетов замолчал. Несколько секунд слышно было только печь. Внутри осыпался прогоревший уголь, и железная заслонка тихо щёлкнула от перемены жара.

— А между ними пусто, — задумчиво произнёс Бекетов.

Анна посмотрела на него и сказала.

— Старые пробы тоже перенесём сюда, — сказала Анна. — Только почти все графы останутся пустыми.

Бекетов придвинул к себе старую таблицу.

— Пусть остаются. Где не знаем, так и пишите: «неизвестно». А для новых спрашивайте, чем промывали, сколько раз, что отделяли первым и что оставалось в тяжёлом остатке.

Теперь Анна писала быстрее, оставляя между новыми пунктами свободное место.

— После промывки?

— Сушка.

— Где?

Бекетов посмотрел на неё.

— Анна Сергеевна, если так пойдёт, через час вы спросите фамилию человека, который нёс мешок от сарая.

Она подняла глаза от бумаги.

— Если две одинаково подписанные пробы дают разный результат, я пока не вижу оснований считать этого человека совершенно безразличным.

Бекетов снова посмотрел на две коробочки В-1 в шкафу.

— Пишите, кто отбирал, чем дробили, где сушили и сколько лежало до отправки. Отдельно — всё, что делали с пробой до лаборатории.

Анна придвинула лист ближе к лампе. Чернила на первых строках ещё блестели.

— А состав?

Бекетов провёл карандашом поперёк старой таблицы, от первой графы к последней.

— Состав оставьте. Перед ним добавьте обработку сырья.

Кавелин уже надевал перчатки, когда заметил среди отставленных проб небольшой металлический брусок — тёмно-серый, ровный, со следами напильника на грани и с выбитым номером одной из последних, безнадёжных плавок.

— А это?

Александр Павлович оглянулся и махнул рукой.

— Ничего интересного. Крепче прежнего, лучше держит повторный нагрев. Обычный хороший металл.

— Насколько хороший?

Бекетов пожал плечами.

— Лучше корпусного железа. После повторного нагрева меньше ведёт, при ударе держится прилично. Для пушки, возможно, полезный.

Кавелин взял брусок, взвесил его на ладони. Брусок был увесистым, ровным, ничем не примечательным.

— Возможно?

— Пётр Алексеевич, по сравнению с сороковой это просто хорошо сделанный металл.

— Государство иногда бывает благодарно и за хороший металл. Дайте во что завернуть.

— Да бога ради, берите. Если эта неудача приведёт в мой подвал ещё одного чиновника, тем более забирайте.

Пётр Алексеевич улыбнулся, завернул образец, попрощался и вышел из лаборатории.

На дворе уже стояла ночь, синяя от мороза. Фёдор дремал на козлах, глубоко втянув голову в воротник; лошадь переступала у стены, и под копытами сухо ломалась корка снега. Кавелин сел в возок и запахнул шинель. Пока Фёдор выбирался на улицу, Пётр Алексеевич оглянулся на тёмный корпус.

У самого цоколя, почти вровень со снегом, желтело узкое подвальное оконце лаборатории. Решётка делила свет на несколько ровных полос. Больше отсюда увидеть было нельзя, да и незачем. Пока там горела лампа, Бекетов наверняка ходил от печи к столу, Анна писала, а через час оба уже спорили бы о том, какую графу забыли добавить к новой таблице.

За последний год начало опыта всё время отодвигалось назад. Сперва они искали правильный состав. Потом выяснили, что мало смешать нужное: важны жар, время и охлаждение. Следом пришлось отступить ещё дальше — к мешку, партии, месту добычи. Сегодня Волластон заставил сделать ещё один шаг: смотреть, что происходило с веществом прежде, чем оно вообще приблизилось к тиглю. Всё это было правильно. И всё же Кавелин чувствовал в этом одну опасность.