Парень не обернулся.

— Кай.

— Я слышу, — тихо ответил он. Голос был ровным. Слишком ровным для человека, который потерял связанную с ним богиню.

Саргон шагнул вперёд и остановился. Эона пошла следом, продолжая сжимать его руку.

«Что ты ему скажешь? Что так бывает? Что она выбрала это сама? Я слышал, что смерть богини причиняет связанным с ними рыцарям тяжелейшие муки, но как помочь, не знаю».

Он ничего не сказал. Просто встал рядом.

Первым пошевелился Кай.

Он медленно наклонился и коснулся лица Соны. Аккуратно. Как будто боялся разбудить.

— Она всегда пыталась наставить меня. Говорила, что я слишком мало думаю, прежде чем действовать, — сказал он негромко, ни к кому особенно не обращаясь. — Наверное, она была права.

Он убрал руку, словно прикосновение обжигало его.

Саргон продолжал молчать.

Тастух подошёл сам, медленно, с достоинством. Так ходят люди, привыкшие к тому, что им уступают дорогу. За ним шла Вийя, чуть позади, как и положено дочери старейшины на священном месте.

Старейшина остановился в двух шагах от Кая и поднял руку, сжатую в кулак.

Тем самым жестом, которым они приветствовали Сону в первый день.

— Базат пал в бою на горе предков, — переводила Вийя слова отца почти шёпотом. — Наши предки примут её, а память о ней будет жить, пока последний из племён Ункида не испустит последний вздох.

Кай поднял голову. В глазах стояли слёзы, но он держался.

— Она не из вашего народа…

— Предки не спрашивают, откуда ты, — Тастух уже хуже говорил на ломаном всеобщем. Он чуть склонил голову. — Они спрашивают, как ты умер.

Кай медленно кивнул и рукавом вытер слёзы.

Обряд занял время. Ункидцы делали всё сами. Кая только попросили присутствовать и не уходить. Он и не уходил. Стоял и смотрел, как они готовят место в камне, как несут факелы, как поют что-то низкое и протяжное на своём языке. Если раньше их речь была грубой и тяжелой, то пение было мягким и умиротворяющим, словно это был совсем другой язык. Вся процессия перешла в другое место, которое вело вниз, к недрам горы.

Саргон отошёл в сторону и посмотрел на обречённого.

Именно тогда он заметил, что Озук дышит. К нему не подходили, даже после смерти он внушал людям страх.

Обречённый лежал там, где упал, на краю плато, лицом вниз. Клинок вошёл ему в спину насквозь и вышел из груди. Даже те, кто не был чувствителен к магии, понимали: Клинок Души был не обычным оружием и должен был убить обречённого.

Саргон подошёл ближе и присел рядом.

«Обречённый, которому вернули силу Первого. С Пагубой. Да ещё и с металлом в голове, который блокирует то, что делает его безумным».

Охотник не стал его трогать. Просто смотрел, невольно сжимая и разжимая чёрную руку.

Эона подошла сзади и встала рядом.

— Он жив, — в голосе Эоны пропал детский звук. — Надо его убить.

— Пока нет.

Девочка помолчала.

— Потому что он знает про Шамона?

Всякий раз, когда Саргон слышал это имя, его словно било молнией. А за последнее время оно звучало слишком часто.

— Думаю, знает.

— Это циничная причина оставлять его в живых. Он убил нашего друга, — в тоне Эоны слышалась злость.

— Поверь, он умрёт. Но не сейчас. Иди побудь рядом с Каем.

«Дам ему самому покончить с обреченным, возможно это поможет ему…»

Озук пришёл в себя к тому времени, когда солнце окончательно скрылось за горой. Саргон сидел рядом всё это время. Ему больше и делать было нечего, но дать ему полностью восстановиться он не мог.

Обречённый открыл глаза: один человеческий, другой чёрный, с белым зрачком. Некоторое время он просто смотрел в небо.

— Ты не добил меня, — сказал он наконец. Голос был хриплым, но твёрдым.

— Нет.

— Почему?

Саргон не стал врать.

— Ты можешь знать, где Шамон.

Озук тихо засмеялся. Смех был странным: не злым и не горьким, просто усталым.

— Честный ответ. — Он попытался пошевелиться и скривился. — Мальчишка хорошо ударил. Клинок Души… Давно не видел такого. Его богиня могла бы выжить, не разорви она свою душу. Раньше Первые могли отделять свой клинок без вреда для себя. Сейчас же… Мы жалкая тень себя прошлых, что Избранные, что обречённые.

Он снова закашлял. Изо рта потекла кровь, сначала чёрная, потом багровая. Чёрная кожа понемногу сходила, превращаясь в человеческую. Пагуба отступала.

— Хм. — Озук снова посмотрел в небо. — Шамон на юге. За куполом Арахии. Он проводит эксперименты. Какие именно, не знаю. Но место называется Лимиур.

Саргон замер.

Замок Лимиур. Там, где убили Маркуса.

Там, где всё началось.

— Ты бывал там? — спросил он и сам удивился, насколько ровно прозвучал его голос.

— Там меня и создали, точнее вернули силу, — просто ответил Озук. — Там же я впервые убил часть себя. Там же Пагуба взяла надо мной власть. Оттуда я бежал. Это плохое место, охотник. Очень плохое.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Смотри, чтобы твой гнев не забрал твою личность. Пагуба поступает так же… Я хочу попросить тебя кое о чём.

— О чём же?

— Я знаю, ты хочешь дать парню убить меня, но лучше сделай это сам.

Саргон едва сумел скрыть удивление.

— Почему?

— Он будет считать это своей местью, но это не даст ему ничего. Этот момент будет разъедать его душу и приносить осознание, что месть не стала панацеей…

Озук выглядел опечаленным. Одинокая слеза скатилась по его щеке, но он отвернул голову, чтобы охотник этого не заметил.

— Что он делал с вами там?

— Разные вещи. Но в основе всего были эксперименты с Пагубой.

— Что это такое?

Озук вздохнул. Это было не из усталости, а из слабости, не будь он в таком положении он продолжил бы сражение и не отвечал бы на вопросы.

— Пагуба — это магия. Особая магия, присущая демонам. У них тоже есть способности, как у Первых. Шамон пытается понять, как управлять Пагубой. Демоны, заразившие живность, умирая, забирают Пагубу с собой, и заражённые звери очищаются.

Казалось, Озук хочет сказать что-то ещё, но он замолчал.

Саргон вздрогнул.

«Значит, если убить демона, обращение животных прекратится. Я уже думал о таком, но это была лишь теория. Однако если такое возможно, будет достаточно устроить одну зачистку и очистить Арахию…».

Озук скривился и схватился за голову. Кожа снова начала темнеть. Он вытянул руки перед собой, и медленно из его носа и глаз вытекло чёрное железо. Обречённый напрягся и собрал его в виде кольца.

— Возьми… Это поможет при встрече с Шамоном… Больше ничего не могу сказать…

Саргон взял кольцо.

«Нельзя ждать. Если он обратится полностью, придётся биться ещё раз».

Охотник достал демонический клинок, зажёг его и одним ударом снёс голову Озука, которая качнулась и откатилась в сторону. Беловолосый старался не смотреть на него, но в последний миг, он готов был поклясться, что Озук улыбался.

Саргон вздохнул и убрал меч. Он нашёл свой пояс, слетевший в бою, достал из кармана чёрный лист бумаги и кинжалом сделал надрез на указательном пальце. Криво нацарапал:

«Цель устранена».

После помедлил и постарался вкратце рассказать о том, что произошло. Так они и общались с Айзеком. В глубине души Саргон надеялся, что их отправят в Лимиур.

«Хорошо. Пока отдыхайте. Идите в Сильрию. Лия уже знает цель следующего задания».

Саргон смял бумагу и убрал её назад. Надо было идти к Каю.

Вийя стояла рядом с ним у самой кромки лавы. Клинок Души лежал у Кая на коленях, а сам он смотрел на лаву так долго, что Саргону стало не по себе.

Она села рядом, не спрашивая разрешения. У ункидцев не было такого обычая: для человека, которому плохо, это считалось бы оскорблением.

— Мы считаем, что Базат умирает раньше рыцаря, потому что не способен выдержать ту боль, которую выдержит рыцарь… — теперь она уже не говорила оскорбительных слов и старалась говорить на всеобщем.