— Мишель, — сказала я, и мой голос звучал глухо, как из-под воды. — Я не могу сейчас. Мне нужно время. Я должна подумать. Я должна понять, смогу ли я простить тебя. Смогу ли я жить с этим знанием. Смогу ли я смотреть на тебя и не вспоминать, с чего всё началось. Я должна побыть одна. Просто одна. Понимаешь?

Он кивнул. Ничего не сказал. Не стал меня удерживать. Только смотрел на меня, и в его глазах — тех самых зелёных глазах с золотыми искорками, которые я так любила, — была такая боль, что у меня сжалось сердце. Я развернулась и вышла. Он не пошёл за мной.

Два дня я почти не спала. Не отвечала на звонки. Не читала сообщений. Я опять вернулась в ту гостиницу — маленькую, с ситцевыми занавесками и репродукцией Шишкина на стене. Администраторша узнала меня и молча дала ключ от седьмого номера, ничего не спросив. Я сидела на кровати, смотрела в стену и думала. Я перебирала в памяти каждую нашу встречу — от самолёта до его квартиры, от первого поцелуя над облаками до последнего разговора в его гостиной. Я пыталась понять, где заканчивалась месть и начиналась любовь. Я раскладывала наши встречи по дням, по неделям, по месяцам — и не могла найти эту границу. Она была размыта. Она исчезла. И в какой-то момент я поняла: это не имеет значения. Важно только то, что я чувствую сейчас. А сейчас я чувствую, что не могу без него. Что мир без него — серый и плоский, как тот городок, в котором я пряталась. Что я готова простить. Что я хочу попробовать. Что я выбираю его.

На третий день я открыла почту и увидела письмо. Тема: «Москва — Ницца». Я открыла его дрожащими пальцами. Внутри был билет. Бизнес-класс. Рейс через два дня. Тот самый рейс, которым мы летели тогда, в первый раз. Тот самый маршрут. И несколько строк:

«Alexandrine. Это наш рейс. Тот самый. Если ты приедешь — я пойму, что ты меня простила. Если нет — я буду знать, что потерял тебя навсегда. Я не буду тебя преследовать. Я не буду тебе писать. Я исчезну из твоей жизни. Но я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. И всегда буду любить. Что бы ты ни решила. Мишель».

Я читала и плакала. Слёзы катились по щекам, капали на экран телефона. Я знала, что это безумие. Знала, что весь мир скажет мне «нет». Что мама меня не поймёт. Что подруги будут крутить пальцем у виска. Что Маша, возможно, не простит меня никогда. Что я бросаю стабильность, надёжность, двенадцать лет брака ради мужчины, который меня обманул. Но я уже приняла решение. Я выбрала любовь.

В день вылета он стоял у стойки регистрации и смотрел на часы. Он приехал за два часа до рейса — просто потому что не мог сидеть дома. Каждую минуту он проверял телефон, хотя знал, что она не написала. Каждую секунду он вглядывался в лица проходящих пассажиров. Её не было. Регистрация заканчивалась — её не было. Он зарегистрировался, прошёл контроль и встал у выхода на посадку, надеясь, что она зарегистрировалась раньше него. До окончания посадки оставалось пятнадцать минут. Десять. Пять. Поток пассажиров редел. Последние опаздывающие бежали по эскалатору. Её не было. Он прошёл на борт, сел в своё кресло — то самое, у окна, — пристегнул ремень и закрыл глаза. Он вспоминал, как она сидела рядом, как спорила о цвете тарелок, как смеялась над его шутками, как поцеловала его в первый раз. Он вспоминал и понимал: она не придёт. Он сам всё разрушил. И это был конец. И в этот момент в проходе появилась она. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с маленькой дорожной сумкой через плечо. Волосы растрепались, щёки горели, глаза сияли. Она остановилась у его ряда, посмотрела на него — долгим, глубоким взглядом, в котором были и боль, и прощение, и любовь, — и села в соседнее кресло. Он открыл глаза и увидел её. На секунду ему показалось, что это сон, что он заснул и видит то, чего хотел больше всего на свете. Но это была она. Настоящая. Живая. Его Alexandrine. Саша повернулась к нему, улыбнулась своей прежней улыбкой — той самой, которую он помнил с их первой встречи, — и сказала:

— Bonjour, месье. Меня зовут Alexandrine. Я очень плохо разбираюсь в шампанском. Не поможете мне выбрать?

Он смотрел на неё и чувствовал, как глаза наполняются слезами. Слова застряли в горле. Он хотел сказать так много — что он её любит, что он ждал, что он боялся, что он уже не надеялся, — но вместо этого он улыбнулся и сказал:

— Bonjour, Alexandrine. Меня зовут Мишель. И я знаю о шампанском всё. Доверьтесь мне.

Он обнял её, прижал к себе, и она заплакала. Они сидели, обнявшись, в бизнес-классе, и пассажиры оборачивались на них, но им было всё равно. Стюардесса уже закрыла дверь. Самолёт выруливал на взлётную полосу. Они летели в Ниццу. Туда, где всё началось.

И когда самолёт оторвался от земли, она взяла его за руку — крепко, как берут, когда не хотят отпускать никогда. Он переплёл свои пальцы с её и поднёс её руку к губам. Они летели в Ниццу. Туда, где всё началось. Туда, где всё ещё раз начнется заново.

Ницца встретила нас тёплым августовским вечером. Море было совсем рядом — я чувствовала его даже с закрытыми глазами: солёный воздух, запах нагретого камня, лёгкий ветер, который трепал волосы и приносил с набережной шум города. Я сидела на заднем сиденье такси рядом с Машей и смотрела в окно, а Мишель — рядом с водителем — время от времени оборачивался и поглядывал на нас.

Четыре года.

Иногда мне казалось, что это целая жизнь. А иногда — что тот самолёт Москва — Ницца приземлился лишь вчера.

Маша уже не была той маленькой девочкой, которую я когда-то оставляла дома, улетая в Рим. Ей исполнилось четырнадцать. Она выросла, вытянулась, стала удивительно похожа на меня в её возрасте, но при этом сохранила что-то совершенно своё — упрямство, независимость и привычку задавать вопросы именно тогда, когда взрослым хотелось бы от них уклониться.

Она смотрела в окно и фотографировала город.

— Мам, а куда мы едем? — спросила она.

Я улыбнулась.

— Не знаю. Сегодня Мишель опять что-то задумал.

— Опять? — Маша покосилась на него. — Ты ведь обещал, что сегодня никаких сюрпризов.

— Я обещал не говорить тебе о сюрпризах, — невозмутимо ответил он.

— Это одно и то же.

— Для меня — нет.

Такси остановилось, и мы вышли на улицу. Прямо перед нами, на небольшом здании, я увидела вывеску. На тёмном фоне золотыми буквами было написано: LE TOUCHER. Я медленно прочитала название.

— «Прикосновение»?

Я посмотрела на Мишеля, ничего не понимая.

— Мишель, что это?

Он ничего не ответил. Только протянул мне руку, и мы все трое вошли внутрь. Я остановилась и не сразу поняла, что именно меня так поразило. Наверное, всё сразу. Тёплый свет. Высокие окна. Светлое дерево. Белые скатерти. Огромные фотографии Ниццы на стенах. Они были чёрно-белыми, с выцветшими краями. На одной была набережная. На другой — узкая улочка. На третьей — море, уходящее за горизонт. А потом я увидела себя. Я подошла ближе. Это была я. Только совсем другая, как из старого кино. Я стояла на набережной в лёгком платье, ветер раздувал мои волосы, а солнце заставляло меня щуриться. Фотография была стилизована под старую, почти пожелтевшую от времени. Я совсем забыла, что Мишель в прошлом году, в наш медовый месяц, фотографировал меня. На другой фотографии я сидела в маленьком кафе и смотрела куда-то в сторону, не подозревая, что он держит в руках фотоаппарат. На третьей я стояла босиком у моря. Я провела пальцами по рамке.

— Я не знала, что ты тогда меня фотографировал.

— Теперь знаешь.

Я повернулась к нему. И вдруг поняла. Это не был просто ресторан. Это была наша история. Мишель подошёл ко мне и взял за руку.

— Мишель…

Он достал из кармана небольшой конверт.

— Сегодня годовщина нашей свадьбы.

Он открыл конверт и протянул мне документы. Я посмотрела на первую страницу. Потом на него. Потом снова на документы.

— Что это?

— Ресторан.

Я замерла.

— Что?

— Этот ресторан теперь твой.