Утром я проснулась поздно, чувствуя себя разбитой после бессонной ночи. Андрей ждал меня в гостиной. Когда я вошла — бледная, с отсутствующим взглядом, — он сидел на диване, и я сразу поняла: сейчас будет трудный разговор. Он готовился к нему всю ночь, с того самого момента, как получил отчёт от детектива. Отчёт, в котором было всё: фотографии, даты, адреса, имена. И главное — мотив.

— Саша, — сказал он, когда я села напротив. — Нам нужно поговорить. Я всё знаю.

Я не ответила. Просто смотрела на него, и в моих глазах он, наверное, увидел не страх и не удивление, а какую-то странную, пустую отстранённость. Я уже знала, что он скажет. Я уже прошла через это — одна, без него, ещё там, в кабинете Мишеля, когда увидела документы и записку.

— Его зовут Михаил Соколов, — продолжил Андрей. — Он ресторатор. Владелец Le Château. И он не случайно оказался рядом с тобой. Это не было совпадением. Он знал, кто ты. Знал, что ты моя жена. Он выбрал тебя специально.

Я смотрела на мужа и видела, как ему трудно. Он держался из последних сил — юрист, привыкший излагать факты сухо и чётко, сейчас с трудом подбирал слова. Его руки, лежавшие на коленях, слегка дрожали. Я никогда не видела Андрея таким. Он всегда был скалой. А теперь скала трескалась у меня на глазах. И от этого мне было больнее, чем от его слов.

Он рассказывал мне всё — спокойно, методично, как юрист, излагающий факты. Про брата-близнеца Николая, который потерял бизнес и попал в клинику после нервного срыва. Про судебный процесс, который он вёл. Про то, что юридическое сопровождение той сделки осуществляла его фирма. Про то, что это была месть. Холодная, продуманная месть.

— Саша, пойми, — он говорил всё более эмоционально, его голос срывался. — Ты стала жертвой. Тебя использовали. Он не любит тебя. Ему нужна была не ты, ему нужно было разрушить мою семью. Оставить Машу без отца. Чтобы у меня не было жены, а после развода он бы просто тебя бросил. Понимаешь? Он хотел сделать мне больно — и использовал для этого тебя.

Я сидела и смотрела в одну точку. Ни слёз, ни истерики, ничего. Потому что я уже знала. Я уже всё это поняла ещё там, в его кабинете, когда увидела документы и записку. «А. должна быть готова к октябрю». Я знала. Я просто ещё не нашла в себе сил, чтобы признаться в этом вслух. Но пока Андрей говорил, в моей голове проносились совсем другие картины. Не те, которые он рисовал — холодный расчёт, план мести, ловушка. А другие: как Мишель стоял у плиты в одном фартуке и готовил мне омлет. Как он плакал, слушая Эдит Пиаф и вспоминая родителей. Как он сказал: «Я никуда не уйду. Даже если ты никогда не решишься». Как он смотрел на меня, когда я засыпала в его объятиях — с такой нежностью, которую невозможно подделать. Я не знала, что из этого было правдой. Но я знала, что не всё было ложью.

— Саша! — Андрей схватил меня за плечи и начал трясти. — Очнись! Посмотри на меня! Мы справимся. Мы всё переживём. Я не сержусь на тебя. Я понимаю, что тебя заманили в ловушку. Ты не виновата. Мы всё обсудим, мы всё решим. Я не буду иметь к тебе претензий.

Я медленно убрала его руки со своих плеч и встала. Его прикосновения — они были чужими. Не потому что я его ненавидела. А потому что я больше не чувствовала ничего. Ни любви, ни злости, ни обиды. Пустота. Только пустота, которая образовалась внутри меня за эти дни, и которую не могли заполнить ни его слова, ни его прощение.

— Мне нужно подумать, — сказала я спокойно, почти безэмоционально. — Я не могу сейчас говорить. Мы поговорим, но потом. Сейчас мне нужно побыть одной.

Я оделась и вышла на улицу. Андрей остался стоять в гостиной, глядя на закрытую дверь. Он, наверное, хотел броситься за мной, остановить меня, но что-то удержало его. Может быть, моё спокойствие. Может быть, осознание того, что я уже всё решила.

Я села в машину. Я не знала, куда поеду. Я просто завела двигатель и поехала без всякой цели, чувствуя, как внутри что-то ломается. Дождь, зарядивший ещё ночью, барабанил по крыше. Я выехала на набережную и просто катилась вдоль реки, не разбирая дороги. Город был серым, размытым, как мои мысли. Мимо проплывали мосты, фонари, редкие прохожие под зонтами. Я не знала, сколько времени прошло. Час? Два? Я просто ехала, позволяя машине самой выбирать маршрут. Не из-за того, что сказал Андрей. Я уже это знала. Я знала, что Мишель — не тот, кем казался. Знала, что наша встреча не была случайной. Знала, что за всем этим стоял холодный расчёт. Но я также знала другое. Что-то, что не укладывалось в логическую схему моего мужа. Что-то, чего он не мог понять. Что где-то по пути — может быть, в Риме, когда мы гуляли по ночному городу и он держал меня за руку так, будто я была сокровищем; может быть, в его квартире, когда мы танцевали босиком на паркете под шум дождя и он назвал меня Alexandrine; может быть, в тот момент, когда он сказал брату, что план сломался, потому что он влюбился по-настоящему, — игра превратилась в реальность. Что он действительно полюбил меня. Я чувствовала это. Я не могла этого доказать, не могла предъявить как аргумент в суде. Но я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. И я должна была понять, что мне делать с этим знанием.

Я остановила машину у какого-то парка. Заглушила двигатель, опустила стекло. В салон ворвался холодный влажный воздух, пахнущий прелой листвой и осенью. Я достала телефон. Сообщения от Мишеля всё ещё висели в чате — непрочитанные, неотвеченные. Последнее было отправлено сегодня утром: «Я знаю, что ты всё знаешь. Я не буду оправдываться. Я только хочу, чтобы ты знала: то, что между нами — это правда. Единственная правда в моей жизни. Я люблю тебя. Я буду ждать столько, сколько нужно». Я смотрела на эти слова и пыталась понять, верю ли я им. И понимала, что да. Верю. Вопреки логике. Вопреки фактам. Вопреки всему, что только что сказал мне муж. Потому что фальшивую нежность можно изобразить один раз. Может быть, два. Но не на протяжении полугода. Не каждую встречу. Не каждую ночь. Не тогда, когда он плакал, вспоминая родителей. Не тогда, когда он смотрел на меня и говорил: «Ты — единственное настоящее, что у меня есть». Я не могла поверить, что это была игра. Я убрала телефон обратно в сумку. Я ещё не была готова ответить ему. Но я знала, что этот разговор неизбежен. Что мы встретимся — и я посмотрю ему в глаза, и задам все вопросы, которые жгли меня изнутри. И по его глазам я пойму. По тому, как он будет отвечать, как будет молчать, как будет смотреть. Я пойму, была ли это любовь или месть.

Я не знала, зачем еду в клинику. Просто понимала: мне нужно услышать это не от Мишеля, не от Андрея, а от человека, который не будет мне врать. От того, кто знает всю историю с самого начала и кому уже нечего терять. От брата-близнеца, который, возможно, единственный, кто может рассказать мне правду.

Всю дорогу я прокручивала в голове наш первый визит сюда. Мишель тогда привёз меня знакомиться с Николаем, и я помнила, как волновалась. Помнила, как он сказал: «Коля — единственный человек, чьё мнение для меня важно. Если ты ему понравишься, я буду счастлив». Тогда я не понимала, почему это так важно. Теперь понимала. Николай был не просто братом. Он был частью Мишеля. Буквально. Второй половиной одного целого. И он знал то, чего не знала я. Коридоры, запахи, тишина. Я смотрела на дорогу, но перед глазами стояло лицо Андрея — его дрожащие руки, его срывающийся голос, его «я не сержусь на тебя». Он не сердился. Он прощал меня. А я не чувствовала благодарности. Только пустоту и странное, ноющее чувство, что прощение — это не то, что мне сейчас нужно. Мне нужна была правда.

Клиника встретила меня тишиной и запахом лекарств. Я прошла через пост охраны, где охранник узнал меня и молча кивнул, поднялась на лифте на четвёртый этаж и оказалась в длинном коридоре. Всё было точно так же, как в прошлый раз, когда Мишель привёз меня сюда знакомиться с Николаем. Только теперь я шла одна, и внутри у меня всё дрожало. Я не знала, захочет ли он со мной говорить. Не знала, что я ему скажу. В конце концов, я была женой человека, который разрушил его жизнь. Если бы он отказался меня видеть, я бы поняла. Если бы он выгнал меня, я бы не удивилась. Но я знала, что должна быть здесь.