Я с большим интересом посмотрела на своего нового собеседника.

— А ещё, — сказал он, — я могу рассказать вам о сырах. Или о вине. Или о том, почему мусс из манго, который нам подадут на десерт, идеально сочетается с этим шампанским. У меня лекция на двенадцать часов. Вы готовы?

— Готова, — сказала я. — Но только если вы позволите мне встречную лекцию о том, почему тарелка, на которой подадут ваше филе дорадо, могла бы быть более удачной, если бы была не белой, а цвета слоновой кости. Белый цвет убивает тёплые оттенки еды. А слоновая кость — подчёркивает. Это наука.

— Договорились, — сказал он. — Лекция за лекцию. Но сначала — шампанское. Потому что без шампанского лекции не работают.

И мы выпили ещё по бокалу, и он начал рассказывать мне о сырах — о том, что камамбер нужно есть только комнатной температуры, иначе он теряет вкус, а пармезан должен быть выдержан не менее двадцати четырёх месяцев, иначе это не пармезан, а подделка, — и я слушала его, открыв рот, и думала о том, что никогда в жизни не встречала мужчину, который с такой страстью рассказывал бы о еде. Это было странно, смешно и невероятно сексуально. А потом я рассказала ему о тарелках. О том, что диаметр тарелки влияет на восприятие порции: если тарелка слишком большая, еда кажется маленькой и несытной, а если слишком маленькая — наоборот. И о том, что цвет тарелки может изменить вкус блюда — это научный факт. И мы спорили о том, какой цвет идеален для десерта, и он сказал, что белый, а я сказала, что пастельно-розовый, и мы чуть не поссорились, но потом он признал, что я права, и мы выпили за это.

Где-то над Ереваном, когда мы уже пересели на стыковочный рейс и снова оказались в бизнес-классе, стюардесса принесла нам ещё шампанского, и он вдруг спросил:

— Alexandrine, а вы помните свой первый поцелуй?

Я чуть не поперхнулась.

— Что, простите?

— Первый поцелуй. Во сколько лет? Как это было? Это же важная информация. Я собираю досье.

— Досье? На меня? — я засмеялась. — Ну, допустим, в четырнадцать. На школьной дискотеке. С мальчиком, который ужасно пах одеколоном и наступил мне на ногу. А вы, Мишель?

— В пятнадцать, — сказал он. — В пионерском лагере. С девочкой, которая мне ужасно нравилась, но которая на следующий день сказала, что я целуюсь «как мокрая рыба». Я потом год комплексовал.

— Как мокрая рыба? — я расхохоталась. — Это же ужасно! Бедный Мишель! И что, с тех пор вы научились?

— Не знаю, — сказал он, глядя на меня. — Мне никто не жаловался. Но, может, они просто были вежливые. Или боялись меня расстроить.

— Или вы действительно научились, — предположила я.

— А вы? — спросил он. — Вы хорошо целуетесь?

— Я? — я сделала глоток шампанского, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Думаю, да. Но объективных данных у меня нет.

— Объективные данные можно получить только экспериментальным путём, — заметил он. — Это наука.

— И что вы предлагаете? Провести эксперимент?

— А что, — он развёл руками. — Мы оба выпили достаточное количество шампанского для чистоты эксперимента. У нас есть гипотеза. Точнее, две. Моя: мужчины целуются лучше. Ваша, я полагаю, противоположная.

— Абсолютно противоположная! — подтвердила я. — Женщины целуются гораздо лучше. У нас больше чувственности, нежности, тактильного понимания. Мы не торопимся. Мы чувствуем партнёра.

— А мужчины, по-вашему, не чувствуют? — он приподнял бровь.

— Мужчины слишком сосредоточены на результате, — заявила я. — Им нужно довести дело до конца. А женщина наслаждается процессом.

— Это самое нелепое обобщение, которое я когда-либо слышал, — сказал он. — И я готов доказать вам, что вы неправы. Прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — я обвела глазами салон. — Здесь? В бизнес-классе? На высоте десять тысяч метров?

— А что, боитесь? — он улыбнулся. — Боитесь, что я окажусь прав и ваша женская гордость пострадает?

— Я ничего не боюсь, — сказала я. — Особенно когда речь идёт о защите женской чести. Идите сюда, Мишель.

Он наклонился ко мне через подлокотник, и я подалась навстречу, и мы поцеловались — сначала осторожно, почти невесомо, как будто пробуя друг друга на вкус, а потом глубже, с языком, и его рука легла на мою щёку, а моя — на его плечо, и я забыла, что мы в самолёте, что вокруг люди, что у меня есть муж и дочь и обратный билет в Москву. Мы целовались так, будто это был наш первый и последний поцелуй одновременно, и когда мы наконец оторвались друг от друга, мы оба тяжело дышали, а я чувствовала, как мои щёки горят.

— Ну что, — прошептала я, всё ещё не открывая глаз. — Кто победил?

— Ничья, — сказал он. — Боевая ничья. Требуется переигровка. Во Франции. На земле. Где больше пространства для манёвра.

— Договорились, — сказала я, и мы засмеялись, как два заговорщика, которые только что придумали что-то совершенно безумное.

Самолёт коснулся земли мягко, почти незаметно, но я всё равно вздрогнула — то ли от того, что шасси наконец встретились с бетонной полосой, то ли от того, что его рука всё ещё лежала на моём бедре, и я не хотела, чтобы он её убирал. Мы просидели так все последние полчаса полёта — молча, не шевелясь, боясь разрушить то, что возникло между нами где-то над Лионским заливом и окрепло над Альпами. Когда самолёт остановился и пассажиры начали подниматься с кресел, Мишель повернулся ко мне и сказал:

— Alexandrine, кажется, мы прилетели. Вы всё ещё со мной?

— Кажется, да, — ответила я, и мой голос прозвучал немного хрипло после долгого молчания. — Только я, кажется, не очень твёрдо стою на ногах. Это всё Bollinger.

— Это всё шампанское и девять часов в воздухе, — сказал он, поднимаясь и подавая мне руку. — Давайте, я помогу. Вам нужно пройти таможню, получить багаж и добраться до отеля. И я вас не отпущу, пока вы не окажетесь в безопасности.

— Рыцарь, — пробормотала я, опираясь на его локоть и чувствуя, как пол слегка покачивается под ногами.

— Мишель, — поправил он. — Во Франции я Мишель. А рыцари здесь называются шевалье. И я, кажется, один из них.

Мы прошли таможню — он по-прежнему держал меня под руку, и я была благодарна ему за это, потому что самостоятельно я бы, наверное, заблудилась в лабиринте коридоров или просто сползла по стеночке. Михаил был с дорожной сумкой, которая у него была с собой, поэтому мы забрали только мой багаж и наконец вышли из аэропорта в тёплую южную ночь. Воздух пах морем, бензином и какими-то незнакомыми цветами, и я на мгновение забыла, где я и зачем я здесь.

— Ну что, Alexandrine, — сказал он, останавливаясь на краю тротуара и поворачиваясь ко мне. — Вот мы и во Франции. Что будем делать?

— Не знаю, — честно сказала я. — Наверное, нам надо попрощаться. У вас свои дела, у меня свои. Мы ведь оба по работе. Помните? Вы — сомелье-шеф-повар-загадка, я — гончар-загадка.

— Это правда, — сказал он. — Но почему-то мне кажется, что мы знаем друг о друге всё, что нужно. А остальное — детали.

Мы стояли на тротуаре и смотрели друг на друга, и никто не хотел уходить первым. Где-то позади нас шумели такси, пассажиры катили чемоданы, кто-то обнимался, кто-то прощался, а мы просто стояли и не двигались.

— Alexandrine, — сказал он наконец. — Я не хочу с вами прощаться.

— Я тоже этого не хочу, Мишель.

— Тогда давайте не будем. Я сейчас скажу что-то, что может прозвучать слишком прямо, но мы оба уже достаточно взрослые и пьяные для этого.

— Говорите, — сказала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я сейчас снова докажу вам, что мужчины целуются лучше, — он шагнул ко мне.

— Это мы уже проходили, — я улыбнулась. — Была боевая ничья.

— Тогда, может, хватит этих споров? — он взял моё лицо в ладони и посмотрел мне прямо в глаза. — Может, просто признаем, что мы оба хороши, и продолжим?

— И что вы предлагаете?

— Я предлагаю поцеловаться по-настоящему, — сказал он. — Без гипотез, без экспериментов, без подсчёта очков. Просто потому что мы этого хотим. Просто потому что мы во Франции. Просто потому что я этого хочу.