Я замерла. Он действительно рассказывал — мельком, в тот вечер у него дома, когда я впервые увидела фотографию двух близнецов на стене, смеющихся на фоне лавандового поля. Но с тех пор он ни разу не возвращался к этой теме. И то, что он хотел меня с ним познакомить, означало что-то очень важное. Я знала, что Мишель не из тех, кто открывает душу первому встречному. И если он приглашал меня в это место, к этому человеку, значит, я перестала быть для него просто любовницей.

— Хорошо, — сказала я. — Поехали.

По дороге я решила спросить о том, что не давало мне покоя со вчерашнего дня. Я повернулась к нему и сказала:

— Мишель, вчера ко мне приходила Полина.

Он не удивился. Он просто кивнул, как будто знал об этом.

— Я знаю, — сказал он. — Она мне звонила. Сказала, что была у тебя. Я не хотел, чтобы она это делала, но она не слушает меня.

— Она сказала, что вы были в отношениях, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Что вы расстались, но это ненадолго. Что она всё ещё тебя любит.

Мишель вздохнул.

— Я не хочу тебе врать, Alexandrine. Да, мы были вместе. Несколько лет. Это было до тебя. Мы расстались, потому что я понял: она — не та, с кем я хочу быть. Она не может этого принять, но это факт. То, что она говорит «ненадолго» — это её фантазия. У нас с ней больше ничего не будет. Я люблю тебя, и только тебя. Ты должна мне верить.

— Я верю тебе, — сказала я. — Но она выглядела очень уверенно. И она сказала: «Михаил не так прост, как кажется». Что это значит?

— Это значит, что она злится и хочет тебя напугать, — сказал он. — Не слушай её. Она просто не может смириться с тем, что я ушёл.

Я кивнула. Мне стало легче, но внутри всё равно остался какой-то странный осадок. Я не могла объяснить его, но он был. Возможно, я просто устала. Возможно, это было просто напряжение.

— И всё-таки, — сказала я, стараясь улыбнуться, — она производит сильное впечатление.

— Да, — сказал он. — Это она умеет.

Дорога до клиники заняла около часа, она находилась за городом, в тихом месте среди сосен. Мы прошли через пост охраны, поднялись на лифте и оказались в длинном коридоре с бледно-зелёными стенами. Пахло лекарствами и чем-то ещё — может быть, сосновой хвоей. Мишель держал меня за руку и молчал. Я чувствовала, как дрожат его пальцы. Палата номер сорок два. Он открыл дверь и пропустил меня вперёд. На кровати у окна сидел мужчина. Он повернулся, и я чуть не ахнула. Это был Мишель. Точнее, его точная копия. Те же тёмные волосы, тот же разрез глаз, те же черты лица. Только этот человек был бледнее, худее, и в его глазах была глубокая, застарелая печаль. Он был тенью того, кем, должно быть, был когда-то. Но в его улыбке было что-то, чего я не видела у Мишеля — мягкость, которая делала его уязвимым.

— Коля, — сказал Мишель, делая шаг вперёд. — Это Alexandrine. Я тебе о ней рассказывал.

Николай посмотрел на меня, и его лицо осветилось слабой, но тёплой улыбкой.

— Alexandrine, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Французское имя. Миша любит всё французское. Вы, наверное, уже заметили.

— Заметила, — сказала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Он меня так назвал в самолёте. С тех пор и повелось.

— Он мне рассказывал, — сказал Николай. — Про самолёт, про Bollinger, про то, как вы спорили о поцелуях. Он рассказывал мне всё. Я рад с вами познакомиться.

Я села на стул рядом с его кроватью, и мы начали разговаривать. Николай оказался удивительно мягким, ироничным человеком. Он шутил, расспрашивал меня о работе, о Риме, о том, как Мишель готовит свою фирменную утку. Он даже пошутил насчёт того, что его брат всегда был слишком серьёзным, но с появлением в его жизни меня он стал другим — более живым, более весёлым.

Я улыбалась, но внутри меня росло напряжение. Мне казалось, что я вижу перед собой не просто больного человека, а человека, который много знает, но не может сказать. А потом он вдруг посмотрел на меня с той же тёплой, но какой-то отстранённой улыбкой и сказал: — Знаете, Alexandrine, я очень рад, что вы появились в его жизни. Он стал другим. Более... живым. Я уже год здесь, и всё это время он жил только местью. А теперь у него появились вы. И я надеюсь, что он перестанет.

— Местью? — переспросила я, и моё сердце пропустило удар. — О чём вы? Мишель напрягся. Я видела, как его плечи закаменели, как он сжал кулаки, его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки.

Он сделал шаг к брату, будто хотел остановить его, а Николай смотрел на меня с той же мягкой улыбкой.

— Я не должен был этого говорить, — сказал он. — Это его история. Пусть он сам вам расскажет. Когда будет готов.

Я посмотрела на Мишеля. Он отвернулся к окну и теперь стоял к нам спиной, и смотрел куда-то вдаль, туда, где сквозь ветки сосен пробивался серый дневной свет. Я видела, как его плечи всё ещё были напряжены, как он сжимал пальцы.

— Мишель, — сказала я, и мой голос был тише, чем я хотела. — О чём говорит Николай?

Мишель молчал. Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но я видела в его глазах то, что он пытался скрыть: страх. Не передо мной, а перед тем, что я могу узнать.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Не здесь. Я расскажу тебе. Обещаю. Но не сегодня.

Я хотела возразить. Я хотела сказать, что имею право знать. Но я посмотрела на его лицо, на его глаза, и поняла: сейчас он не скажет. Он не готов.

Мы попрощались с Николаем, и Мишель обнял брата так крепко, будто боялся, что больше никогда его не увидит. Я видела, как его сильные руки сжимали плечи брата. Я видела, как он шепнул ему что-то на ухо — что-то, чего я не услышала, — и как Николай кивнул в ответ.

В машине мы ехали молча. Я смотрела на него и пыталась сложить картинку. Полина сказала: «Михаил не так прост, как кажется». Брат сказал: «Он жил местью». Что это значит? Я ничего не понимала. Я смотрела на его профиль, на его руки, которые держали руль, и чувствовала, как внутри меня разрастается холод. Я должна была спросить. Должна была знать, что имел в виду Николай.

— Мишель, — сказала я, нарушая тишину. — Что имел в виду твой брат, когда говорил о мести? Кому ты хочешь отомстить? И за что?

Он не ответил сразу. Его руки крепче сжали руль, и я увидела, как побелели костяшки на руках.

— Alexandrine, — сказал он наконец, и его голос был тихим и уставшим. — Я не могу тебе этого сказать. Не сейчас.

— Почему? — спросила я, чувствуя, как внутри меня поднимается злость. — Почему ты не можешь мне сказать? Я же тебе доверяю. Я отдала тебе всё. Я собираюсь разрушить свою жизнь ради тебя. Ты не можешь сказать мне правду?

Он повернулся ко мне на мгновение, и я увидела в его глазах боль, которую он пытался скрыть.

— Потому что если я тебе скажу, ты можешь меня возненавидеть, — сказал он. — А я не готов тебя потерять. Не сейчас.

Я замолчала. Его слова ударили меня сильнее, чем я ожидала. Я хотела продолжать, хотела кричать, требовать, но я увидела, как он смотрит на меня, и поняла: он прав. Он не готова. И я не готова потерять его. Пусть это лучше остается тайной. Я не хочу знать того, что может нас разлучить.

— Тогда скажи мне одно, — сказала я, нет отводя от него глаз. — Ты любишь меня?

Он не колебался ни секунды.

— Больше всего на свете, — сказал он. — И я сделаю всё, чтобы тебя не потерять. Чего бы мне это ни стоило.

Я смотрела на него и чувствовала, как его слова согревают меня.

Я проснулась в субботу утром, и первым, что я почувствовала, была пустота. Андрей спал рядом, мирно, спокойно, а я лежала и смотрела в потолок, и внутри у меня всё сжималось. Я задыхалась. Мне не хватало воздуха. Мне не хватало его. Мишеля. Я не могла без него дышать. Я смотрела на мужа, и чувствовала себя предательницей. Но я не могла остановиться. Я не хотела останавливаться.

— Андрей, — сказала я, когда он открыл глаза. — Мне нужно съездить в офис. Срочная встреча с клиентом. Я забыла сказать вчера. Прости.