Я зашла на кухню, когда он ставил тарелки на стол. Я была в длинной футболке, в которой спала, волосы растрёпаны, глаза ещё сонные. Я смотрела на завтрак, который он приготовил, и почувствовала, как внутри всё сжимается. Это был мой любимый завтрак. Я должна была быть счастлива. Я должна была улыбнуться. Я не могла.

— Твой любимый завтрак готов, — сказал он, улыбаясь. — Садись.

Он взял меня за руку, потянул к себе, обнял. Я была тёплая, сонная, и он прижимал меня к себе так, будто хотел защитить от всего мира. Одной рукой он гладил меня по спине, а другой поднял край футболки, засунул ладонь за резинку трусов, между ног. Он начал трогать меня там, медленно, ласково. Я чувствовала его пальцы на своей коже, и внутри меня всё сжималось. Я не хотела этого. Я не хотела его прикосновений. Я хотела только одного — чтобы он остановился.

— Раздвинь ножки, — прошептал он. — Давай начнём утро приятно.

Я вздрогнула. Я попыталась оттолкнуть его, вырваться, а потом — слёзы. Настоящие, горячие, отчаянные. Я сама не ожидала от себя такой реакции. Я чувствовала, как слёзы текут по моим щекам, как я задыхаюсь от них, как я не могу остановиться.

— Зачем?! — закричала я. — Зачем ты опять?! Ты же вчера вечером… Неужели тебе мало?! Я не хочу! Я не хочу, чтобы ты так делал! Мне не нужен секс так часто!

У меня началась истерика. Я плакала, кричала, отталкивала его руки, а он стоял растерянный, не понимая, что происходит. Я видела его глаза — в них было недоумение, боль, страх. Он не понимал, почему я так реагирую. Почему я плачу. Почему я кричу на него. Он хотел, чтобы я улыбалась. Он хотел, чтобы мне было хорошо. А я плакала и не могла остановиться.

— Сашуль, — сказал он, опуская руки. — Успокойся. Мы можем всё обсудить. Что с тобой происходит? Почему ты так бурно реагируешь? Я же просто... я люблю тебя. Но я уже выбежала из кухни. Закрылась в ванной, включила душ и стояла под тёплыми струями воды, а слёзы всё текли и текли, смешиваясь с водой. Я не могла остановиться. Я смотрела на свои руки, которые дрожали, и не узнавала себя. Я ненавидела себя за эту истерику, за то, что не могу быть нормальной женой, за то, что моё тело больше не откликается на его прикосновения. За то, что я люблю другого. Я стояла под водой и думала о том, как я дошла до этого. Как я, женщина, которая всегда знала, чего хочет, превратилась в ту, кто не знает, как жить дальше. Я думала о том, что я уже не та Саша, которую он любил. Я была другой. И я не знала, как вернуться к той, прежней. Я выключила воду, вытерлась, высушила волосы феном, привела себя в порядок. Я смотрела в зеркало и видела другую женщину — ту, которая больше не принадлежит этому дому, этому мужчине, этой жизни. Я вышла из ванной и пошла в гардеробную, оделась для рабочей встречи с клиентом. И только потом, уже готовая уходить, зашла на кухню. Андрей сидел за столом, опершись на локти и закрыв ладонями лицо. Я видела, как дрожат его плечи. Я подошла к нему, положила руку на плечо.

— Прости меня, — сказала я тихо. — Я просто устала. Я не хотела так реагировать. Я сама не ожидала от себя такой реакции. Мне очень жаль.

Я нагнулась и поцеловала его в висок — нежно, виновато, — и вышла из кухни. Потом обулась и ушла на работу. Я шла по мокрой улице, и дождь бил в лицо, смешиваясь со слезами, которые я не могла остановить. Я смотрела на серое небо и думала о том, что он остался там. С моим завтраком. С моей виной. С моей ложью. Я знала, что он не будет звонить. Он никогда не звонил после ссор — он давал мне время остыть. И я знала, что я не позвоню ему. Потому что я не знала, что сказать. Я не знала, как объяснить ему то, что я сама не понимала. Я не знала, как сказать ему правду.

Андрей остался сидеть за столом. Он смотрел на остывший завтрак, на апельсиновый сок, на гренки, которые так старательно готовил, и понимал: ему не показалось. Что-то сломалось. Что-то изменилось за последние месяцы. И он должен понять, что именно. Прежде чем станет слишком поздно. Он смотрел на стул, на котором должна была сидеть его Саша, на её чашку, которой она даже не коснулась, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Она ушла. Она ушла, оставив его с этим завтраком, с этой тишиной, с этим чувством, что он теряет её. И он не знал, как её вернуть. Он не знал, что делать. Он не знал, стоит ли звонить, писать, ждать. Он просто сидел и смотрел на её чашку, и чувствовал, как внутри него разрастается холод, который он не мог прогнать. Он встал, убрал тарелки, вылил остывший кофе, вымыл чашку. И в этот момент он увидел её загранпаспорт, который лежал на полке в прихожей. Она всегда оставляла его там, когда возвращалась из поездок. Он взял его в руки. Зачем? Он не знал. Просто взял. Открыл. Перелистнул страницы. Там было всё правильно — Рим, даты, штампы. Она действительно была там. Но он вдруг задумался: а что, если она была там не одна? Он сел за компьютер, вбил в поисковик выставки текстиля в Риме и даты. Ничего. Ни одной выставки. Вообще. Он проверил ещё раз. Другие даты. Другие названия. Ничего. Он проверил несколько раз — в Риме в эти дни не было никакой выставки текстиля. Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как внутри всё замирает. Выставки не было. А она была. В Риме. Она была в Риме, и выставки не было. Он закрыл ноутбук и долго сидел неподвижно, глядя на пустой экран. Он не знал, что думать. Он не знал, что делать. Он просто сидел и чувствовал, как холод, который начал разрастаться внутри него с утра, становится ещё сильнее. Он закрыл ноутбук и долго сидел неподвижно. Потом достал телефон и начал листать её страницы в соцсетях, не зная, что ищет, просто проверяя, просто ища следы. Но она была осторожна. Она не оставляла следов. Он не нашёл ничего. Но он знал: что-то не так. Он чувствовал это каждой клеткой. Она ушла. Она оставила его с этим завтраком, с этой тишиной. И он не знал, что делать.

Я ехала к Мишелю. Я смотрела в окно такси на серое небо, на мокрый асфальт, на прохожих, которые спешили по своим делам, и думала о том, что через несколько минут я скажу ему правду. Я скажу ему всё. О моём муже, о моей дочери, о том, что я не могу больше так жить. Я скажу ему, что я люблю его. Всю дорогу в такси я прокручивала в голове слова, которые хотела сказать. Я придумала целую речь — о том, как я жила раньше, о том, что я чувствую сейчас, о том, что я хочу быть с ним. Но когда я вошла в его кабинет и увидела его, все слова вылетели из головы. Я стояла перед ним и просто смотрела в его глаза. Он подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони и сказал:

— Alexandrine. Что случилось?

— Мишель, — сказала я. — Я не могу больше так жить. Я не могу притворяться. Я не могу делать вид, что я счастлива с мужем, когда я люблю тебя.

Он молчал. Он смотрел на меня, и я видела в его глазах всё — понимание, страх, надежду.

— Я хочу быть с тобой, — сказала я. — Я знаю, что это сложно. Я знаю, что у меня есть дочь. Но я не могу больше жить ложью. Я хочу быть с тобой.

Он подошёл ближе, обнял меня и поцеловал — медленно, глубоко, так, как будто он тоже ждал этого момента. Потом отстранился и сказал:

— Ты знаешь, что я всегда буду рядом. Я говорил тебе это в Риме. Я говорю это сейчас. Что бы ты ни решила — я буду рядом.

— Я знаю, — сказала я. — И я хочу, чтобы мы попробовали. Вместе. Я не знаю, как всё сложится. Я не знаю, как отреагирует Андрей. Но я хочу попробовать.

Он поцеловал меня снова, и я почувствовала, как он прижимает меня к себе, как он не хочет меня отпускать.

Я вышла из переговорной, проводила клиентов до лифта, улыбнулась, пожала руки, сказала что-то про «созвонимся в четверг», и когда двери лифта наконец закрылись, я выдохнула и прислонилась к стене. Это была долгая встреча. Я устала. Но усталость эта была приятной, рабочей. Я уже собиралась вернуться в кабинет, когда заметила его. Мишель сидел в кресле в углу приёмной — в том самом тёмно-синем костюме, который так ему шёл. Он не смотрел в телефон, не листал журнал. Он смотрел на меня. И когда наши глаза встретились, он улыбнулся, встал и пошёл навстречу мне.