— И кто, по-вашему, выиграет в этот раз? — прошептала я.
— Никто, — сказал он. — Или оба. Какая разница?
И он поцеловал меня. На этот раз это был не спор и не эксперимент — это был настоящий поцелуй, глубокий, долгий, с языком, и я отвечала ему с той же страстью, забывая обо всём на свете. Мы стояли на краю тротуара у аэропорта Ниццы и целовались, как подростки, которые только что сбежали от родителей, и это было так неправильно и так прекрасно одновременно, что у меня кружилась голова.
— Alexandrine, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Кого мы обманываем? Мы же оба знаем, чего хотим. Я сниму номер в ближайшем отеле. Ты поедешь со мной. А завтра мы решим, что делать дальше. Согласна?
— Согласна, — выдохнула я.
Он выставил руку, и такси остановилось у тротуара через три секунды, будто только нас и ждало. Он открыл дверь, помог мне сесть, закинул наши сумки в багажник и сел рядом.
— В ближайший приличный отель, — сказал он водителю по-французски. — Желательно с видом на море.
Водитель понимающе улыбнулся и тронулся с места. Я сидела рядом с Мишелем, чувствуя его руку на своей — он просто держал её, не сжимая. Мы молчали. Водитель слушал французское радио, за окном мелькали огни Ниццы. Мишель повернулся ко мне. Я повернулась к нему. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он потянул меня за руку к себе, обнял и прижался губами к моим так, будто ждал этого весь полёт. Я ответила. Я не думала, не решала — я просто открыла рот и впустила его. Его язык скользнул внутрь, и я почувствовала, как его рука сжала мою талию, притягивая ближе. Я запустила пальцы в его волосы и прижалась к нему. Его дыхание смешивалось с моим. Мы целовались жадно, глубоко, теряя счёт времени. Я слышала, как он дышит, как его рука скользит по моей спине, сжимает ткань платья.
— Мишель, — прошептала я, отрываясь от его губ на секунду.
— Молчи, — сказал он и снова стал целовать меня.
Его пальцы впились в мои бёдра, и я чувствовала, как он хочет меня. И я хотела его так же сильно. Машина остановилась у отеля. Мы оторвались друг от друга. Михаил расплачивался за такси, а я смотрела на него, чувствуя, как мои губы ещё горят. Он достал наш багаж, взял меня за руку и повёл ко входу. Мы подошли к отелю, и я остановилась на мгновение, чтобы посмотреть на здание — белое, с коваными балконами, увитыми плющом, с тёплым светом, льющимся из окон. Где-то вдалеке слышался шум моря, и я закрыла глаза, чувствуя, как солёный ветер касается моего лица. Я не знала, сколько времени прошло с момента нашего приземления — может, час, может, два, — но я чувствовала, что я уже не та, что была в Москве. Я была другой. Я была здесь. И он был здесь. Он стоял рядом, и я слышала его дыхание, чувствовала его руку на своей талии, и я знала, что эта ночь изменит всё. Отель оказался именно таким, каким должен быть отель на Лазурном берегу: белые стены, окна от пола до потолка, вид на море, которое сейчас было чёрным и бархатным, с дорожкой лунного света, бегущей к горизонту.
Он взял меня за руку, и мы вошли в вестибюль отеля. Свет был тёплым, приглушённым, пахло деревом и морем. Он подошёл к стойке, быстро оформил заседание, и я стояла в стороне, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Когда он вернулся, в руках у него уже была карточка от номера. Он взял меня за руку и повёл к лифту. Мы зашли внутрь, и я нажала на кнопку верхнего этажа. Двери закрылись, и в ту же секунду он притянул меня к себе и поцеловал. Медленно, глубоко, его рука скользнула по моей шее, по плечу, по спине, и я чувствовала, как его пальцы сжимают ткань моего платья. Я ответила. Лифт поднимался, а мы целовались, и я слышала его дыхание, чувствовала, как он прижимает меня к себе, и мне казалось, что эти несколько секунд длятся вечность. Когда двери открылись, он отстранился, взял меня за руку и повёл по коридору. Мы остановились у двери, он приложил карточку, и замок щёлкнул. Мы вошли в номер, и дверь ещё не успела закрыться, а он уже прижал меня к стене и снова поцеловал — властно, требовательно.
— Alexandrine, — шептал он, расстёгивая мою блузку. — Ma chérie. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. С того самого момента, как ты спросила меня про Bollinger.
— Мишель, — отвечала я, путаясь в его рубашке. — Я тоже. Я тоже хочу тебя.
Я расстегнула его рубашку, провела пальцами по его груди, по животу. Он снял с меня блузку, стянул лифчик. Его губы коснулись моей шеи, ключицы, груди. Я запрокинула голову, чувствуя, как его язык касается моего соска, как его рука скользит по моему животу, опускается ниже. Он расстегнул мои джинсы, стянул их вместе с трусами, положил меня на кровать, и я лежала перед ним голая, и он смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной на свете.
— Ma chérie, ты очень красивая, — сказал он.
Затем быстро разделся сам и лёг на меня. Я почувствовала, как его член касается моего входа. Я не хотела ждать.
— Войди в меня, — сказала я.
Он вошёл. Медленно, глубоко, заполняя меня собой. Я выдохнула, обнимая его за шею. Он начал двигаться — сначала медленно, потом быстрее, сильнее. Я чувствовала, как его руки сжимают мои бёдра, как его дыхание становится глубже, как он говорит моё имя. Я кончила первой, содрогаясь под ним. Он кончил следом, прижимая меня к себе. Мы лежали в темноте, переплетённые. Его рука гладила мои волосы.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он.
— Я не уйду до утра.
И эта ночь была прекрасна.
Утро в отеле
Я проснулась от солнца — яркого, настойчивого, прованского, которое пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и падало прямо на моё лицо. Голова гудела, во рту был привкус шампанского и чего-то ещё — кажется, это называлось «бурная ночь с незнакомцем». Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь восстановить хронологию событий: самолёт, Bollinger, спор о поцелуях, такси, отель, его руки, его губы, его тело на моём. О боже. Я медленно повернула голову. Михаил — Мишель — спал рядом, раскинувшись на кровати, и выглядел до неприличия хорошо для человека, который вчера вместе со мной выпил несколько бутылок шампанского и провёл ночь с женщиной, чьей фамилии он даже не знал. У него были тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках, и во сне его лицо казалось моложе и беззаботнее.
Я тихо, стараясь не разбудить его, села на кровати и оглядела номер. Наша одежда валялась на полу вперемешку — его рубашка, моя блузка, его джинсы, мой лифчик, — и эта картина выглядела так неприлично и так по-киношному, что я чуть не засмеялась. Где-то в сумке зажужжал телефон. Я встала, поморщилась от головной боли и на цыпочках прошла к сумке, чтобы достать его. Шесть пропущенных вызовов от мужа. И сообщение: «Сашуль, как долетела? Надеюсь, всё хорошо. Позвони, когда сможешь. Люблю». Я посмотрела на спящего Михаила, потом на телефон, потом снова на Михаила. Господи, что я наделала.
Он пошевелился и открыл глаза. Увидел меня — голую, с телефоном в руке и выражением вселенской катастрофы на лице — и улыбнулся.
— Alexandrine, — сказал он хриплым со сна голосом. — Ты стоишь голая с телефоном. Это новая форма утренней гимнастики?
Я опустила телефон и закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания того, что я сделала. И вдруг, не открывая глаз, я услышала, как он встал и подошел ко мне сзади. Я почувствовала его руки на своей талии — тёплые, уверенные, с пальцами, которые скользнули по моему животу и задержались на нём. Я ощутила его член сзади, уже твёрдый, он прижался ко мне, обнял меня, провёл губами по моему плечу, взял за руку, потянув меня за собой к кровати.
— Alexandrine, — прошептал он, и я застонала, почувствовав, как он по-хозяйски раздвинул мои ноги и вошёл в меня, в то время как моя голова всё ещё была в тумане от вчерашнего шампанского и утреннего солнца. Я закрыла глаза, ощущая его внутри себя, и он двигался во мне медленно, нежно, как будто знал, что я ещё не проснулась, и не хотел меня будить. Но в то же время он заполнял меня, и это чувство было настолько приятным, что я не хотела, чтобы он останавливался. Я кончила быстро, сжимая его внутри, и он кончил следом, прижимая меня к себе и целуя в шею, а потом тихо сказал:
