— Это катастрофа, — сказала я, макая ягоду в шоколад. — Ты испортишь мою фигуру.

— Твоя фигура прекрасна, — ответил он, садясь рядом и забирая клубнику из моих пальцев. — Но ты прекрасна не из-за фигуры. Ты прекрасна, потому что ты — это ты. Alexandrine, Саша.

— Саша? — я поперхнулась.

— А что? Нельзя?

Я помотала головой. Дома меня так не называют. Дома я была либо «Сашуль», а на работе «Александра», строгая и собранная.

— Знаешь, о чём я мечтала в детстве? — сказала я, неожиданно для самой себя. — Я хотела быть смотрителем маяка. Жила бы себе на берегу океана, зажигала огонь для кораблей и ни от кого не зависела.

— Серьёзно? — он улыбнулся, но не снисходительно, а тепло. — Это чертовски красивая мечта. А я в детстве хотел быть шеф-поваром. Меня дразнили в школе: «Повар — это бабская профессия». А отец сказал: «Сынок, настоящий мужчина занимается тем, что любит, и делает это лучше всех». Я запомнил.

— Твой отец был мудрым человеком.

— Он был лучшим. Они с мамой были лучшими.

Мы доели клубнику, вылизали тарелку до последней капли и переместились на диван. Дождь за окном усилился. Мишель укрыл нас пледом — одним на двоих, — и мы просто лежали, обнявшись, глядя, как вода стекает по стеклу.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он вдруг. — Но это не здесь. Это нужно смотреть вдвоём. В другой стране.

— Что именно?

— Лавандовые поля в Провансе. И закат над Сеной. И маленькую пекарню в Марэ, где пекут лучший круассан в моей жизни. Я хочу показать тебе свой Париж. Не тот, что на открытках. Тот, который знаю я.

— Когда-нибудь, — сказала я, и голос дрогнул.

— Когда-нибудь, — повторил он. — Обязательно.

Мы замолчали. Тишина была уютной, как этот плед, как этот дождь. Я лежала головой на его плече и слушала его дыхание. Никакой музыки, только дождь и стук сердца. Это было лучшее, что я слышала за последние годы.

— Знаешь, что для меня самое сексуальное в мужчине? — спросила я.

— Моё фондю?

— Нет. Хотя фондю тоже. Умение молчать, когда слова не нужны. С тобой можно молчать, и это не напрягает.

— Я научился этому во Франции, — сказал он. — Французы болтают без умолку, но когда им хорошо, они замолкают. И просто наслаждаются моментом. Я рад, что с тобой мне тоже хорошо молчать.

Я подняла голову и поцеловала его — медленно, без страсти, но с огромной нежностью. Я хотела, чтобы этот день не кончался. Чтобы дождь шёл вечно. Чтобы реальный мир исчез и оставил нас здесь — в этой квартире, под этим пледом.

— Спасибо тебе, — прошептала я.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что показал мне Париж. За то, что назвал меня Alexandrine. За всё.

Он обнял меня крепче, и я закрыла глаза. До возвращения домой оставалось ещё несколько часов. У нас было время. Это самое ценное, что у нас было.

День начался с дождя. Я стояла у окна спальни, глядя на серое небо за стеклом, и думала, что эта погода — идеальное отражение моей души. Серая, промозглая, безнадёжная. Андрей уже уехал в офис — рано, как всегда. Маша была в школе. Квартира давила тишиной.

Я взяла телефон и написала Мишелю: «Я сегодня в твоём районе. Встреча с клиентом в обед. Могу заехать до?»

Ответ пришёл через минуту: «Приезжай. Я в ресторане с утра, принимаю новое оборудование. Будет шумно, но я найду тихий уголок».

Я улыбнулась. Одно его сообщение — и серый день становился цветным.

Le Château встретил менязапахом свежей выпечки и звуком работающего миксера. Зал был пуст — до открытия оставалось три часа. Мишель, в белом поварском кителе, стоял у барной стойки и разговаривал с каким-то мужчиной в униформе. Увидев, что я пришла, он кивнул и быстро закончил разговор. Через минуту мы уже сидели в самом дальнем углу зала, у окна, за которым шумел дождь. Перед нами дымились две чашки эспрессо.

— Ты сегодня бледная, — сказал он, вглядываясь в её лицо. — Опять не спала?

— Опять.

— Истерика?

— Нет. Просто лежала и смотрела в потолок. Думала.

— О чём?

— О нас. О нём. О Маше. О том, что я трусиха.

Я отпила кофе, обжигая язык. Мишель ждал. Он всегда ждал, когда я соберусьс мыслями.

— Мишель, — сказала она наконец, — я должна тебе объяснить. Ты ведь ждёшь, что я уйду от него?

— Я жду, что ты будешь счастлива, Alexandrine, — ответил он, и его пальцы легли поверх моейладони. — Где и с кем — это ты решаешь.

— Ты очень дипломатичен.

— Я сын дипломата, забыла?

Я усмехнулась, но улыбка вышла кривой, горькой. Я убрала руку и обхватила чашку обеими ладонями, будто пытаясь согреться.

— Знаешь, сколько раз я собиралась с ним поговорить? Десятки. Сотни. Я репетирую этот разговор в голове каждую ночь, пока он спит. Я прокручиваю слова, подбираю интонации, представляю его реакцию. Иногда я даже открываю рот, чтобы сказать: «Андрей, нам нужно серьёзно поговорить». И не говорю.

— Почему?

— Потому что у меня есть дочь.

Я замолчала. Мишель не торопил. За окном проехал трамвай, звякнув на повороте.

— Маше десять лет, — продолжила она глухо. — У неё своя комната, свои подружки, школа, к которой она привыкла. У неё есть мама и папа, которые живут вместе, и я смотрю на неё и думаю: какое я имею право разрушать её мир? Какое я имею право говорить ей: «Знаешь, милая, мама встретила другого дядю, и теперь мы будем жить иначе»? Она не поймёт. Она возненавидит меня. Или тебя. Или нас обоих.

— И тогда ты звонишь мне?

— Да. Я звоню тебе, когда больше не могу. Я набираю тебя. Потому что ты единственный, кто слышит. Кто понимает.

Он сжал мои пальцы. Крепко. До лёгкой боли — но это была нужная боль, отрезвляющая.

— Позавчера, — продолжила я, глядя в окно, — у меня была истерика. Прямо дома. Он сказал что-то невинное, какую-то ерунду про ужин, а я вдруг начала орать. Просто орать. Не по делу. Плакала, даже била посуду... Маша была у бабушки, слава богу. Он испугался. Обнял меня, сказал: «Сашуль, ты перерабатываешь, тебе нужно отдохнуть». Он ничего не понял. Он думает, я устаю на работе. А я устаю от того, что мне приходится притворяться его женой.

— Ты спишь с ним? — спросил Мишель прямо.

Я вздрогнула. Но он имел право знать.

— Да. Через силу. Редко. Я закрываю глаза и представляю тебя. Это отвратительно, я знаю. Я чувствую себя предательницей дважды — и по отношению к нему, и по отношению к тебе. Но я не могу отказать. Потому что если я начну отказывать, он начнёт задавать вопросы. И тогда всё рухнет. А я не готова, чтобы всё рухнуло.

Я наконец повернулась и посмотрела Мишелю в глаза. В его взгляде не было злости. Только боль — глубокая, спокойная, как море перед штормом.

— Мишель, я всё время говорю тебе, что уйду. Что завтра, через неделю, через месяц. Я обещаю, а потом ничего не делаю. Я вру тебе. Я вру себе. Ты должен это знать. Я не знаю, хватит ли у меня смелости когда-нибудь сделать этот шаг.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда это знал.

— И ты всё равно со мной?

— Я с тобой, потому что люблю тебя. Не за твои обещания. Не за твои планы. А за тебя — такую, какая ты есть сейчас. Испуганную. Разрывающуюся. Ту, которая бьёт посуду, а потом звонит мне. Я люблю тебя целиком, Alexandrine. И я никуда не уйду. Даже если ты никогда не решишься.

Я закусила губу, чтобы не зарыдать прямо здесь, в пустом ресторане. Получилось плохо. Слёзы всё равно потекли — горячие, злые. Он протянул ей салфетку и улыбнулся уголком губ.

— Знаешь, что я думаю про твою дочь? — спросил он.

— Что?

— Что она умнее, чем ты думаешь. Дети чувствуют ложь. Может быть, она уже сейчас понимает, что мама несчастлива. Может быть, ей нужна не идеальная картинка семьи, а счастливая мама. Подумай об этом.

— Ты говоришь как психотерапевт.

— Я говорю как человек, который вырос в семье, где родители любили друг друга. Я знаю, как это выглядит. Это не про то, чтобы жить вместе любой ценой. Это про то, чтобы быть настоящими.