— Спасибо, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Я стараюсь, чтобы мои клиенты были довольны. Это моя работа.

Мишель кашлянул.

— Полина, мы с Александрой должны обсудить меню. Давай созвонимся позже?

— Конечно, — она улыбнулась, взяла свою сумочку — чёрную, с золотой цепочкой, — и, проходя мимо меня, добавила, чуть задержавшись:

— Рада была познакомиться, Александра. Надеюсь, ещё увидимся. У вас очень интересный взгляд. Я таких не забываю.

Я стояла, глядя ей вслед, и чувствовала, как её слова впиваются в меня, как заноза. «Я таких не забываю». Что это значит? Что она видела таких женщин, как я? Что она знает, чем это заканчивается? Я смотрела на её прямую спину, на её идеальную причёску, на то, как уверенно она цокала каблуками по этому полу, который принадлежал Мишелю. И я вдруг поняла, что она не случайно здесь оказалась. Она пришла к нему. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела. Эта женщина знала о нас больше, чем я хотела бы. И она не собиралась уходить просто так. Внутри меня поднималась волна ревности, смешанной со страхом. Я боялась её. Боялась того, что она знает. Боялась того, что она может сказать. Боялась того, что Мишель не рассказал мне о ней — а значит, она была важнее, чем я думала. Мишель подошёл ко мне, взял за руку, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои. Я отдёрнула руку.

— Не надо, — сказала я. — Я не хочу, чтобы меня успокаивали. Я хочу знать, кто она. Настоящая правда. Не «давний друг». Не «юрист». Почему она смотрела на меня так, как будто я у неё что-то отнимаю?

— Alexandrine, — сказал он, и его голос стал тише, спокойнее. — Я не знаю, что ты увидела, но поверь мне: между нами ничего нет. Полина — моя знакомая ещё со времён университета. Она действительно помогает мне с документами. Она иногда бывает в ресторане. Мы общаемся, потому что мы друзья. Только друзья.

— Тогда почему она на тебя так смотрит?

— Потому что она женщина, а я мужчина, — он пожал плечами, и я видела, что он не понимает, почему я так бурно реагирую. — Она флиртует со всеми, Alexandrine. Это её манера. Это ничего не значит. Для неё это как разминка. Как утренняя чашка кофе.

— Для неё, может быть, — сказала я, чувствуя, как внутри меня закипает злость. — Но для меня это значит, что я не знаю о тебе ничего. Я не знаю, кто ты. С кем ты спишь. Кто эта женщина, которая смеётся над твоими шутками и кладёт руку на твоё плечо. Я ничего не знаю, Мишель. Я просто слепо доверяю. И это меня пугает больше, чем любая ревность. Я не хочу быть той, кого выбирают, потому что нет другого выбора. Я хочу быть той, кого выбирают, несмотря на выбор.

Он посмотрел на меня — долго, внимательно, как будто видел в первый раз. Потом взял моё лицо в ладони и сказал:

— Ты права. Ты ничего обо мне не знаешь. И это неправильно. Я хочу рассказать тебе всё. Правду. Всю правду. Но не здесь. Не сейчас. Сегодня вечером. Ты приедешь ко мне домой, и я расскажу тебе. Обещаю.

Я хотела что-то сказать, но он не дал мне. Он поцеловал меня — и этот поцелуй был не нежным, а голодным.

В нём была его страсть, и его отчаяние, и что-то ещё, что я не могла понять. Я почувствовала, как он сжимает меня в объятиях, как его руки скользят по моей спине, как он прижимает меня к себе так сильно, что я слышу его сердце. Оно билось быстро. Слишком быстро для человека, который просто обнимает женщину. Я не знала, что это значило. Но я знала, что от этого у меня перехватывает дыхание.

Я хотела его. Прямо здесь, у барной стойки. Прямо сейчас. Я хотела забыть о Полине, о её взгляде, о её смехе, о её руке на его плече. Я хотела чувствовать только его. Мои руки уже расстёгивали его рубашку, я уже тянулась к его ремню, когда он взял меня за запястья и мягко остановил.

— Не здесь, — прошептал он. — Не сейчас. Сегодня вечером. У меня дома. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне в гости, когда в моей голове не будет дел, когда я смогу просто быть с тобой. Обещай мне, что ты придёшь.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня всё сжимается. Он обещал рассказать правду. Правду, которую он скрывал от меня всё это время. И я боялась её услышать. Потому что если он расскажет мне что-то страшное, я не смогу просто уйти. Я уже не смогу. Я слишком далеко зашла. Я слишком сильно его хочу. Я слишком сильно его люблю. И эта любовь пугала меня больше, чем любая ложь.

Я посмотрела на него и кивнула. Я не знала, что меня ждёт сегодня вечером. Но я знала, что пойду. Потому что я хотела знать правду. И потому что я уже не могла остановиться.

Я собрала папку с образцами, запихнула её в сумку и вышла из ресторана. На улице уже стемнело, и я смотрела на огни города, но в моей голове была только одна мысль: что он хотел мне рассказать? Что он скрывает? И почему я так боюсь услышать ответ? Я села в такси и сказала адрес. Сегодня вечером я узнаю правду. И мне было страшно.

В такси я закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Но его образ стоял перед глазами — его руки, его губы, его глаза, которые обещали мне правду. Я сжимала сумочку, чувствуя, как дрожат пальцы. Внутри меня боролись две женщины: одна хотела знать всё, даже если это больно, а другая хотела остаться в неведении, потому что правда могла разрушить всё, что у нас было. Я не знала, какая из них победит. Но я знала, что через несколько часов я буду стоять на пороге его дома и слушать то, что он скажет. И я молилась, чтобы это не разрушило меня.

Михаил выехал из дома в семь утра. За окном моросил холодный дождь, и дворники ритмично скользили по стеклу, стирая капли, но не стирая его мысли. Дорога до клиники заняла сорок минут — сорок минут, за которые он успел передумать всё, что только можно. Сорок минут, за которые он успел проехать через город, погружённый в серый ноябрьский рассвет, и заметить, как прохожие кутаются в капюшоны и торопятся в метро. Он снова прокручивал в голове свой план: шаг за шагом, деталь за деталью. Как он искал её, как выяснил все детали её жизни, как подстроил встречу в самолёте. Но теперь каждая деталь казалась ему чужой. Он думал о том, как всё начиналось — как он искал её, как нашёл, как начал игру, в которой она даже не подозревала, что участвует. Он думал о том, что тогда, год назад, он был уверен в своей правоте. Месть казалась ему единственным способом исцелить боль брата. Но теперь, сидя за рулём своей машины и глядя на мокрый асфальт, он понимал, что эта месть уже не кажется ему справедливой. Он вспомнил, как впервые увидел её фотографию в соцсетях. Тогда она была для него просто лицом, просто именем, просто целью. А теперь она стала чем-то большим — женщиной, которую он целовал, которую он ждал, которую боялся потерять. Он ехал к брату, чтобы признаться в том, что сам не до конца понимал. Он знал, что этот разговор будет трудным. Но он не знал, что Николай скажет. Зато он точно знал, что должен был услышать его голос, увидеть его глаза, чтобы понять, как жить дальше.

Он только приехал в клинику и опять почувствовал усталость, которая копилась в нём неделями. Он снова прошёл знакомый маршрут: пост охраны на первом этаже, где его уже знали в лицо, где охранник кивнул ему и махнул рукой, пропуская без лишних вопросов. Лифт на четвёртый этаж, где кабина всегда пахла металлом и дезинфекцией. Длинный коридор с бледно-зелёными стенами, на которых висели плакаты о здоровом образе жизни, и тусклый свет ламп, который делал всё вокруг каким-то призрачным. Но сегодня он шёл медленнее, чем обычно. Его шаги эхом разносились по пустому коридору, и он слышал только их — мерный стук, который отмерял секунды до того момента, когда он должен будет посмотреть в глаза брату. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Потому что сегодня он должен был сказать брату то, что боялся сказать даже самому себе. Он должен был признаться, что его план мести дал трещину. Что он влюбился в женщину, которую должен был использовать. Что он больше не хочет причинять ей боль. Что он готов отказаться от всего, что задумал. И эта мысль пугала его больше, чем любая опасность. Потому что если он остановится сейчас, он предаст брата. А если продолжит — предаст её.