В коридоре он встретил медсестру Анну, которая всегда улыбалась ему и говорила, как чувствует себя Николай. «Стабилен», — сказала она, и Михаил кивнул, но слово «стабилен» прозвучало для него как приговор. Как будто жизнь его брата свелась к этому холодному медицинскому термину. Михаил вспомнил, каким был Коля раньше — энергичным, весёлым, всегда с каким-то новым проектом в голове. Он вспомнил, как они сидели на кухне их первого ресторана — маленького, тесного, но наполненного светом, — и строили планы на будущее. Как они хотели открыть сеть, как мечтали о Мишлене, как верили, что всё получится. Тогда всё было просто. Тогда они были молодыми и бессмертными. А потом всё рухнуло. Бизнес Николая развалился. Жена ушла, забрав с собой деньги и надежды. И он оказался здесь — в этой палате, где единственным словом, описывающим его состояние, было «стабилен». И Михаил решил, что должен отомстить. Должен восстановить справедливость. Должен найти того, кто разрушил жизнь его брата. Он тогда ещё не знал, что эта месть разрушит его самого. Когда Михаил вошёл, Николай повернул голову и улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которая всегда напоминала ему их детство.

— Миша. Ты рано сегодня. Что-то случилось?

— Ничего, — сказал Михаил, садясь на стул рядом с кроватью. — Просто хотел тебя увидеть. Как ты?

— Всё так же, — сказал Николай. — Врачи говорят, что я стабилен. Это их любимое слово. «Стабилен». Как будто я не человек, а курс валюты.

Михаил усмехнулся, но улыбка быстро погасла. Он смотрел на брата и думал о том, что Коля всегда умел шутить, даже когда всё было плохо. Даже когда его бизнес рухнул, даже когда его жена ушла, даже когда он впервые оказался в этой палате. Юмор был его защитой, его броней, его способом не сойти с ума. А теперь он сидит здесь, шутит про курс валюты, и это разбивало Михаилу сердце. Потому что он знал, что его брат заслуживает лучшей жизни. Он заслуживает лавандовых полей Прованса, а не этих серых стен. Он заслуживает свободы, а не этой палаты и окон которые выходят на больничный двор. Михаил смотрел на него и чувствовал, как внутри него поднимается та самая злость, которая двигала им в последний год. Но теперь она смешивалась с чем-то другим — с виной, с сомнением, с любовью к женщине, которую он не должен был любить.

— Коля, — сказал он. — Я должен тебе кое-что рассказать. Про неё. Про Alexandrine.

— Я слушаю, — сказал Николай, и его взгляд стал внимательным, как будто он уже знал, что услышит.

— Всё идёт по плану. Она влюбляется в меня. Я вижу это по её глазам, по тому, как она ревнует, как ждёт моих сообщений, как смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. Ещё немного — и я смогу сделать то, что задумал. Я смогу разрушить её брак, её семью, её жизнь. Я смогу отомстить.

— Но? — спросил Николай, потому что он слишком хорошо знал брата. Он знал его интонации, его паузы, его дыхание, когда тот говорил неправду.

— Но я больше не уверен, что хочу этого, — сказал Михаил, и его голос дрогнул. — Коля, она... она другая. Она не такая, как я думал. Я думал, она будет просто избалованной женой богатого юриста, которая скучает и ищет приключений. А она... она добрая. Искренняя. Она любит свою дочь. Она мучается от того, что изменяет мужу. Она не хотела этого. Это я её соблазнил. Я всё это подстроил. Я следил за ней, я узнал все её привычки, я подстроил встречу в самолёте. Я сделал её жертвой своего плана. А теперь я понятия не имею, как выпутаться.

Николай долго молчал, глядя на брата. Его глаза были спокойными, но в них читалась грусть. Он знал, что Миша всегда был упёртым, что его невозможно было остановить, когда он что-то задумал. Но теперь он видел его другим — растерянным, сломленным, влюблённым. Он покачал головой и сказал:

— Ты влюбился.

— Да, — сказал Михаил. — Кажется, да. И я не знаю, что теперь делать. Если я остановлюсь — я предам тебя. Если я продолжу — я потеряю её. И я не хочу терять ни тебя, ни её.

В палате повисла тишина. За окном шёл дождь, капли стучали по стеклу, и этот звук был единственным, что нарушало молчание. Николай смотрел на брата, и в его глазах была та самая теплота, которая всегда была между ними — неразрывная связь близнецов, которая не исчезала даже здесь, в этой палате. Потом он сказал, и в его голосе не было упрёка — только мягкая усталость:

— Ты знаешь, что я никогда не просил тебя мстить. Ты сам это придумал. Ты сам решил, что должен восстановить справедливость. Я не знаю, чем всё закончится, но если ты её любишь — какая тут справедливость? Ты станешь тем, кого ненавидишь. Ты разрушишь жизнь невинной женщины. И она тебя никогда не простит.

— Но ты мой брат, — сказал Михаил. — Ты — часть меня. То, что с тобой случилось...

— То, что со мной случилось, — перебил Николай, — случилось со мной. Не с тобой. Ты не обязан жить моей жизнью. Ты не обязан мстить за меня. Я не хочу этого. Я не хочу, чтобы ты приносил себя в жертву ради моего прошлого. Это моя боль, Миша. Не твоя.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, — сказал Николай. — Ты мой близнец. Моя вторая половина. Если ты счастлив — я счастлив. Даже здесь. Даже в этой палате. Понимаешь? Я не хочу быть причиной твоей боли. Я хочу, чтобы ты жил своей жизнью. Не моей.

Михаил закрыл глаза и долго молчал. Ему казалось, что он слышит, как его брат дышит, как тикают часы на стене, как за окном шуршит дождь. Он чувствовал, как внутри него разворачивается битва между тем, кем он был, и тем, кем он стал. Потом он поднял глаза и сказал:

— Я не знаю, как теперь всё изменить. Я уже слишком далеко зашёл. Если она узнает правду — она меня возненавидит. Она никогда меня не простит. Я обманывал её с самого начала. И я боюсь, что если она узнает, я потеряю её навсегда.

— Тогда не дай ей узнать, — сказал Николай. — Остановись сейчас. Пока не поздно. Просто будь с ней. Люби её. Забудь о мести. Ты не должен быть тем, кого ты ненавидишь. Ты должен быть тем, кого она любит.

Михаил открыл глаза и посмотрел на брата. Тот улыбался — слабой, но тёплой улыбкой. В этой улыбке было всё — и любовь, и прощение, и надежда.

— Я подумаю, — сказал Михаил. — Обещаю.

Он встал, подошёл к брату, обнял его и почувствовал, как худые плечи Коли дрожат под его руками. Он поцеловал его в лоб и вышел из палаты. В коридоре он остановился у окна и долго смотрел на дождь. Он вспомнил её глаза, её улыбку, её голос, когда она шептала «Мишель». У него был план. Был холодный, продуманный план мести, который он вынашивал целый год. Но теперь этот план трещал по швам. Потому что в его жизнь вошла женщина, которую он не должен был полюбить. И он не знал, что с этим делать. Он достал телефон. На экране высветилось сообщение от Саши: «Ты сегодня занят? Я скучаю». Он смотрел на эти слова несколько секунд, и в его груди что-то дрогнуло. Он хотел ответить, хотел написать, что скучает тоже, что он думает о ней каждую минуту, что она стала для него важнее всех планов на свете. Но он убрал телефон в карман, выдохнул и пошёл к выходу.

В пятницу утром я сказала Андрею, что мы с девочками собираемся на даче нашей старой студенческой компанией — той самой, с которой мы когда-то сдавали сессии, пили дешёвое вино в общаге и мечтали о прекрасном будущем. Теперь мы виделись редко, и каждая такая встреча была событием. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, когда я произносила эти слова. Он смотрел на меня с той же доверительной улыбкой, с которой смотрел всегда, и я ненавидела себя за то, что обманываю его. Я стояла у кухонного стола, нарезая хлеб для Машиного завтрака, и старалась не смотреть ему в глаза. В горле стоял ком, и я боялась, что он заметит, как дрожит мой голос.

— Ты же знаешь, как это бывает, — сказала я, намазывая масло на тост и стараясь, чтобы мой голос звучал максимально буднично. — Будем пить вино, сплетничать, обсуждать мужей. Без мужей, разумеется. Чисто девичья территория.