– Нет. Ты меня не поняла. Я имел в виду, что ты можешь сменить объект жалости… забыть о смуглом красавце и пожалеть парня, которого тот убил, а также его жену и детей, если таковые были. Я говорю о жалости к скорбящим родственникам жертвы, а не убийцы.

– Тот человек убил женщину.

Мистер Лаки втянул шею в воротник и задумался о том, что либо Рода сумасшедшая, либо у нее есть те комплексы или затруднения, о которых вчера вечером говорил Боб.

– Ну, Рода, – сказал, наконец, он, – это весьма прискорбное обстоятельство. Теперь, если ты простишь меня, я вернусь в комнату твоей тети – она, должно быть, волнуется. Понимаешь, мы с тобой никогда бы не заговорили на такую тему. Кстати о Джастине. Почему бы тебе не обсудить это с ним и Саллиэнн? Она мила, а он – юрист и, насколько мне известно, достаточно способный. Может, он лучше меня объяснит суть судебных заседаний.

– Джастин тверд и жесток, как и все мужчины. И поскольку он тверд и жесток, то он – жалок и несчастен, так что я пыталась помочь ему. Мне жаль его. От всей души жаль. Но вот у него самого жалости нет.

– Странно ожидать от порядочного и законопослушного гражданина, что тот станет жалеть негодяя, убившего женщину.

– Вот оно как. И вы никак не повлияете на Роберта?

Мистер Лаки хотел было спросить: «На какого еще Роберта?». Он не заметил, как Рода перешла от прошлого к современности. Мысли Лаки все еще вращались вокруг суда, смертного приговора и темноглазого убийцы.

– Ну, – замялся мистер Лаки. – Что я могу сделать с Бобом?

– Если он пишет что-то такое, то, учитывая его тонкую душевную организацию, он может делать это лишь по одной причине. Из-за денег.

– А, – понял мистер Лаки. – Тогда я буду только рад помочь Бобу.

– Дядя Базз, если бы вы только захотели! Если бы он только мог найти какое-то другое занятие. Цветочный магазин – он интересуется цветами. Книжный магазин. Любой художественный магазин.

– Я поговорю об этом с Мамулей, – пообещал мистер Лаки. – Ты удивишься, но я никогда не принимал деловых решений, не посоветовавшись с Мамулей. У нее есть чутье. Но я думаю, она согласится, и мы поддержим новое дело для Боба, если тот пообещает всерьез заниматься им.

– Нет. Конечно, всерьез он не станет заниматься им. Вы не можете надеяться на это. Но если мы сможем заинтересовать его чем-нибудь, хоть на несколько месяцев, то за это время он успеет забыть ту ужасную книгу… Обсудите это с тетушкой. Она поймет.

– Твоя тетя – практичная женщина, – покачал головой мистер Лаки. – Хотя при этом она красива, женственна и так далее. Нет, она согласится со мной, только если Боб возьмется за новое дело всерьез. Для подобных затей нужен все больший и больший стартовый капитал. Дешевле выписать ему и Ив чек, отправив их в путешествие или что-то в этом духе.

– Нет, – упиралась Рода. – Нужно занять мысли Боба чем-то еще. Я сама поговорю с тетушкой. Я объясню ей то же, что объяснила вам.

– Только не это! Мамуля не в том состоянии, чтобы волноваться из-за таких вещей, о которых ты рассказала. Нет, только не это, выбрось это из головы, – мистер Лаки подчеркнул свои слова, погрозив пальцем.

Вот так положение, подумал он. Фелисия тоже иногда высказывалась, мол, зло приносит зло. Конечно, не до такой степени, но все же. Только лишь вчера она говорила ему, что чувствует, будто ей не нравится этот дом – как она выразилась «зловещее место». Так что Рода могла бы заразить ее своими сумасбродными идеями.

– Только не это, – повторил мистер Лаки. – Я буду рад помочь, но сделаю это практично и разумно. Но если ты повторишь Фелисии весь тот вздор, который ты рассказала мне, то я в этом участвовать не стану. Забудь. Если что-то из твоего вздора дойдет до Мамули, то ты пожалеешь.

– Угрозы? Я их не боюсь. Не тогда, когда я права. Если вы не поможете Бобу, я сама поговорю с тетушкой. Она поймет, что этот дом нужно спасти любой ценой.

Злость не была чужда мистеру Лаки, но в это утро она пробуждалась до того медленно, что в первые мгновения он не узнавал ее, удивляясь и своим резким словам, и желанию схватить девушку за плечи и хорошенько встряхнуть ее. К тому времени, когда раздался звук гонга, призывавшего к обеду, он знал: если он не пойдет навстречу этой вздорной девушке, она начнет приставать к Мамуле, заставит ее нервничать, испортит ей сон, аппетит и причинит невообразимый вред.

– Твоя взяла, – разъярившись от поражения, ответил он. – Я смирюсь, ведь, учитывая состояние Мамули, мы не можем выбраться из этого дома. Ты права, эта дыра переполнена злом. Но я исправлю ситуацию с Бобом, если ты пообещаешь не приставать к моей больной жене с этими отвратительными разговорами. Мне и стыдно за тебя.

– Это неважно. Я пожертвую своим хорошим мнением в ваших глазах ради спасения своего брата. И пусть меня ложно в этом обвиняют, я рада…

– Тогда радуйся, и дело с концом! – выпалил мистер Лаки. Он выскочил из комнаты, хлопнул дверью и прорычал: «Шантаж», – едва не столкнувшись с Джастином Вирнегом, который шел по темному коридору.

– …в мои-то годы! – закончил мистер Лаки и, несколько придя в себя, он обратился к Джастину: –Привет, Вирнег!

Это прозвучало так резко, что Джастин поспешил объясниться:

– Я принес каллы вашей жене.

Мистер Лаки нахмурился. Белые цветы с зеленой листвой по его мнению, больше подходили для похорон.

– Неужели она не любит лилии? – вопросительно приподнял брови Джастин Вирнег. Его смущение передалось мистеру Лаки.

– Простите. Они ей очень нравятся. Большое спасибо. Занесите ей их прямо сейчас. Вся родня внизу – обедают. А я опаздываю. Надо еще умыться.

Но, намылившись, он стал самокритичен. С горьким сарказмом мистер Лаки признал, что оказался человеком, который поссорился с дамой в ее собственном доме. Он швырнул полотенце на пол (а такое обращение с полотенцами было ему несвойственно) и впервые в жизни признал: «Я старею!».

Мистер Бизалил Лаки мистикой не увлекался. Его интерес к оккультизму Роды резко оборвался, когда её попытка объяснить его происхождение началась с описания яиц на луне. Но когда этим вечером он сидел в гостиной Декстера, отложив газету – это ведь была не его любимая якимовская «Республика», так что не стоило и пытаться читать ее в полутьме – он хотел осмыслить то, что сказала утром Рода. Чепуха это всё, думал мистер Лаки. Зло, притягивающее зло. Дом, полный мыслей о мести и ненависти. Чепуха!

Однако, настаивал его внутренний голос: в каком бы еще доме зло упоминалось так часто, как здесь, в этот апрельский понедельник?

– Совпадение! – заявил мистер Лаки.

Началось все с утопления. «Всего лишь щенков», – возразил мистер Лаки. Затем последуют издевательства над ними. «Всего лишь воображение старого Фисби. Просто молодой Вирнег плохо воспитан». Яд – дурман. Убийство – удушение. «История из книжки. Звучит сомнительно». Виселица. Опять убийство. На этот раз женщины. (Ну, это и впрямь произошло. А у Роды это засело в голове). Смертный приговор. Повешение… Ссора. Шантаж. Боб говорил о суициде…

– Небольшие ссуды всегда приемлемы, – сказал он. – Скажем, двадцатку, если можно. Ив говорит, что ей нужны чулки и соль для ванны. Что же до остального, то огромное спасибо, но Рода, как всегда, не в себе. Просто не представляю себя, торгующего букетами или фальшивым антиквариатом. Только не сейчас, когда в верхнем ящике шифоньера хранится хороший револьвер, да и залив под рукой – всегда можно утопиться.

– Как тебе не стыдно! – ответил мистер Лаки, теперь он с удовольствием вспоминал, как задал нагоняй мальчишке. Он заставил его покраснеть и признать, что не стоило так говорить. Однако зла он не держал, и позже, когда мистер Лаки поделился с ним опасениями относительно Роды, Боб предложил ему оставить Роду на него:

– Я скажу ей, что если она донесет до тетушки свои домыслы о зле, порождающем зло, то я скажу Саллиэнн Вирнег пару слов о том, какое внимание Джастин уделяет Роде в те времена, когда Саллиэнн отсутствует.