Зазвонил телефон. Боб взял трубку и ответил в нее, что позовёт мисс Баркер. Она вернулась в комнату, трижды сказала «Да» в трубку, после повесила ее.

– Можете ли вы отпустить меня на два часа? – спросила она у Фелисии. – Я была бы очень признательна.

– Два часа, – заметила Фелисия, когда мисс Баркер удалилась. – Да я с удовольствием отпустила бы ее до завтра. Поначалу она мне нравилась, но в последнее время она действует мне на нервы.

Боб, посетивший комнату Фелисии только для того, чтобы избавиться от мистера Фисби, ушел, из вежливости что-то пробормотав Коре и поклонившись Фелисии.

Мистер Фисби уселся, удовлетворенно сложил руки и заявил:

– Я не хочу идти домой. Там так одиноко, вы все здесь, а там пусто, как на каникулах в новой школе.

Увидев вопросительный взгляд Фелисии, Кора ответила:

– Я не против говорить в присутствии дядюшки Тимоти. Я не хотела говорить при постороннем; но я уверена, что он и так знает многое из того, что знаю я. Дядя Тимоти, вы же знаете, что в Джералда Декстера стрелял Джастин Вирнег?

– Нет. Нет-нет-нет, – сказал мистер Лаки, поднимаясь на ноги. Он дрожал от волнения. Вишни на шляпке Коры сверкали и переливались, как красные сигналы опасности.

– Папуля! – воскликнула Фелисия. – Как ты можешь спорить с дамой? Я даже не знаю, что она о нас подумает. Это на тебя не похоже…

– Мистер Лаки прав, – перебил ее Фисби. – Кора, вы ошибаетесь. Весь вечер понедельника Джастин был со мной. Мы играли в карты, когда позвонила Саллиэнн и попросила нас вызвать доктора.

– Извините, дядя Тим, но я не верю, – сказала Кора, уткнувшись взглядом в свою сумочку. – Вы так долго лгали ради Джастина, что не можете понять – в этом больше нет необходимости. Я знаю, что вы чувствуете. Я тоже это чувствую.

– Видите? – спросил мистер Фисби, обращаясь к Фелисии и мистеру Лаки. – Я так и знал, что этим все кончится. Все время знал. Я никогда не понимал, почему все верят мне. Кора, я говорил чистую правду, и, пока не пришла ты, никто не сомневался в моих словах.

– Извините, – с вызовом повторила Кора, – но я не верю вам. И я, и вы знаем: Джастин запугивал вас участью Блайт, а меня – участью Виктора. Да, я знаю вас. И я знала Джастина…

– Но Кора, Джастин мертв, – напомнила Фелисия. – Бедный мистер Фисби не побоялся бы сказать правду после того, как Джастина не осталось в живых, ведь тот больше не может запугивать его.

– Может быть. Но теперь я боюсь говорить правду. Не знаю почему. Так сложно перестать бояться. Как бы то ни было, поскольку вы так добры ко мне, я решила рассказать вам то, что прежде не хотела никому рассказывать. Прочитав газеты в прошлый вторник, я рассказала об этом подруге. Я обезумела от шока и ужаса. И моя подруга была единственным человеком, кому я доверилась; она и посоветовала мне не говорить об этом никому больше. Она хорошо ко мне относится. Она заставила меня пообещать, что я никому не скажу. Она говорит, что это может втянуть нас с Виктором в переплет, из которого мы уже выбрались, и навлечь неприятности на бедного дядю Тима (она знала, что я симпатизирую дяде Тиму). Надеюсь, этого не произойдет, и я в любом случае собралась рассказать. Выслушав меня, делайте, что хотите. Тогда я смогу с чистой совестью принять вашу помощь. Я знаю, что Джастин пытался убить Джералда Декстера – я знаю это так же точно, как если бы я видела это собственными глазами. И я знаю, почему. Нет, дядя Тим, пожалуйста…

– Фисби, спокойно, – приказал мистер Лаки. – Теперь, мисс… э-э-э… вы выдвигаете серьезное обвинение. Вы говорите, что знаете, будто Джастин стрелял в нашего племянника, и что вы знаете, почему это произошло. А это именно то, что мы хотим узнать. Почему? Причина или, иначе говоря, мотив.

– Итак, – дрогнула Кора, – я… я пытаюсь рассказать вам. Это длинная история…

Мистер Лаки застонал.

– Да, Кора, – вставила Фелисия. – И раз уж ты начала…

– Меня постоянно перебивают, – пожаловалась Кора. – Джастин ненавидел судью Декстера. Не знаю, как объяснить, до чего доходила эта ненависть. Она не просто присутствовала в его жизни – ненависть была его жизнью. Он жил ради нее. Джастин ненавидел судью так же сильно, как матери любят детей – но у него это чувство вовсе не было здравым. Как у Наполеона, Александра Македонского и прочих исторических личностей…

– Только не надо о Наполеоне и прочих, – умолял мистер Лаки.

– Я хочу сказать, это напоминало то, как они жаждали власти. Или как скупцы любят злато. Начиная с шестнадцатилетия Джастина, для него ничто не имело такого значения, как ненависть к судье. Вам не понять. Этого не может понять никто, кто не жил с Джастином и не слышал, как он распространялся о своей ненависти, как он бредил ею!

– Фисби, вы знали об этом? – резко спросил мистер Лаки.

Мистер Фисби покачал головой. За него ответила Кора:

– Нет, я уверена, что дядя Тим не знал об этом. Я уверена, что Джастин не говорил о своей ненависти никому, кроме меня. Он заговорил о ней со мной сразу после рождения Виктора – он знал, что это стало безопасно. Но он ненавидел и меня, ведь он изводил меня, начиная с того самого дня. Он вынашивал дикий план. Он думал, что я стану помогать ему. Но я не могла. Это и стало настоящей причиной и развода, и того, что он забрал Виктора. Чтобы наказать меня. И он знал: пока Виктор у него, я не сделаю ничего против его воли и даже не скажу ничего лишнего. Может, это неправильно, не знаю. Это меня не волновало. Мизинец Виктора меня заботит сильнее, чем любая семья в мире. Восемь лет я жила в ожидании очередной встречи с Виктором – от месяца к месяцу. Джастин был дурным человеком, и я боялась его. Не знаю. Может, Джастин не во всем был настолько плох – не хочется думать, что он был настолько ужасен. Но когда дело касалось его мести, он мог пойти на что угодно, лишь бы его планам ничто не помешало.

– Кора, ты усомнилась в моих словах, – заявил мистер Фисби. – Так что теперь и я могу усомниться в твоих, не так ли?

– Ну, да. Конечно. Но, пожалуйста, сперва дайте мне закончить, пока нам не помешали. Вы поймете…

– Возможно, – вставил мистер Лаки. – Но во всем этом нет смысла. К примеру, никто не разводится и не забирает себе ребенка только из причуды.

– Нет, – Кора взглянула на Фелисию, но та не смотрела на нее. – Развод здесь ни при чем. У Джастина были причины, и в этом нет моей вины, не так ли, дядя Тим?

– Твоя вина еще меньше, чем тебе кажется, – ответил мистер Фисби. – И, как ты сказала, это ни при чем. Там другое… Это ведь относится к Кларку, я полагаю?

– Кто такой Кларк? – спросил мистер Лаки. – Прекратите ходить вокруг да около… Разговоры, разговоры, разговоры, и никогда…

– Папуля! – одернула его Фелисия.

– Кларк был отцом Джастина, – пояснила Кора. – Когда Джастин был ребенком, его отец убил женщину. Дело рассматривалось судьей Декстером. Тот приговорил его к повешению.

– Постойте! Погодите! – прохрипел мистер Лаки. – Я и сам что-то слышал об этом. И хочу все прояснить. Он был виновен? Я имею в виду отца Джастина.

– О, да, – ответила Кора. – Думаю, да. Все так думают. Полагаю, и сам Джастин не сомневался в его вине. Но…

– Тогда в чем смысл винить Эймоса? – возразил мистер Лаки. – Скажите. Он ведь выполнял свою работу, не так ли? Ведь такова обязанность судьи?

– Конечно, – согласилась Кора. – В этом нет смысла. Если не считать того, что, по словам Джастина, судья Декстер мог бы по-другому инструктировать присяжных.

– Угу, – промычал мистер Лаки. – Всякий судья мог бы инструктировать присяжных по-другому, если бы он восседал на своем месте с целью позаботиться о безнаказанности для кровожадных извергов, убийц и …

– Знаю, мистер Лаки, знаю, – перебила его Кора. – Я не претендую на здравомыслящее объяснение мотивов. Я лишь пытаюсь рассказать вам, почему Джастин ненавидел судью Декстера, пусть его ненависть и была необоснованной. Знаете, иногда я думаю: если бы не история с отцом Джастина, и у него не было бы причин ненавидеть судью, то он нашел бы другой объект и другой повод для ненависти. Похоже, что ему было просто необходимо ненавидеть. Как бы то ни было, он говорил мне, что в день вынесения приговора он поклялся: судья Декстер со своей семьей должны познать тот же позор, который достался его, Джастина, семье. Хотя самому Джастину было наплевать на собственную семью – он не беспокоился ни о ком, кроме себя. Подозреваю, дело в том, что слова о семье звучали более внушительно. Но это был его собственный позор, и его собственная убогость подтолкнула его к выводу, что кто-то из семьи Декстеров должен быть приговорен к смертной казни – к повешению.