– Миссис Лаки, я никак не могу высказывать мнение по этому поводу, – сказал доктор Норт.

Улыбка Фелисии исчезла, и сердце мистера Лаки забилось быстрее от понимания, насколько она хрупка, а он еще сомневался в ней.

– Ночная сиделка говорит, – пояснила она, – что не существует такого яда, который не оставлял бы следов – при тщательно проведенном вскрытии они должны обнаружиться. Вот я и спросила вас.

– Скажите Мэддор, что она слишком много говорит, – доктор Норт обратился к миссис Фординг. – Пусть помнит о профессиональной этике.

– Доктор Норт, если вы помните, Мэддор больше здесь не работает, – отозвалась миссис Фординг и снова разгладила фартук. – Здесь новенькая сиделка – она практикующая медсестра.

– И правда. Я и позабыл. Конечно, у медсестры достаточно знаний, и она охотно делится ими. Миссис Лаки, мой совет вам: пусть эта женщина говорит как можно меньше, а вы постарайтесь вовсе не слушать ее. А теперь…

Но Фелисия перебила его, сказав:

– Ну, конечно, на самом деле я хотела спросить у вас о цыплятах и о соли.

Чувство достоинства доктора стало жертвой любопытства и он заколебался.

– Вы знаете о знаменитостях, – попыталась подольститься Фелисия, – которые умерли от яда, хотя вовсе не были отравлены?

Достоинство победило. Отбросив все знания о семействе куриных, доктор Норт подкрутил свои усы и величественно пожелал миссис Лаки доброго дня. Миссис Фординг вышла с ним в холл.

– Этот человек смертельно напыщен, – сказала Фелисия. – Я замечала это во многих докторах. Это из-за медсестер и прочих. Но какое мне дело? Потакать ему я не собираюсь.

Миссис Фординг вернулась в комнату, чтобы изгнать последнего посетителя:

– А теперь, мистер Лаки…

Тот наклонился, чтобы поцеловать жену.

– Кстати, Коротышка. Когда мне вновь позволят провести полминутки в твоем обществе, расскажи мне о цыплятах и о соли.

Возившаяся с простыней миссис Фординг вздохнула и уронила её на кресло, намекая на то, что ее усилия тратятся впустую.

В коридоре мистер Лаки заметил, что дверь в комнату Боба открыта. Был разговор о том, что кто угодно мог войти в его комнату и взять револьвер из ящика шифоньера. Это было похоже на правду. Сейчас ничто не мешало войти туда и делать там, что угодно. Ему хотелось так и поступить. Чтобы подтвердить один момент. Чтобы прояснить его. Мистер Лаки шагнул в комнату, которая из-за этого чудовищного вторжения сразу же показалась пустой.

Над грязным льняным чехлом шифоньера мистер Лаки увидел чье-то розовое, виноватое лицо и вздрогнул, осознав, что это – его собственное отражение.

Боб упоминал, что хранит револьвер в верхнем ящике. Ящик не хотел открываться из-за вороха воротничков, платков и носков, среди которых зловеще извивался черный кожаный ремень. Закрывался ящик с таким же усилием, постоянно останавливаясь и дергаясь.

Размышляя над странностью человека, ведущего ежедневный бой с ящиком, когда можно за пять минут исправить его, подровняв неровности в пазах, мистер Лаки вновь посмотрел на льняной чехол, покрытый смазанными желтыми пятнами, по-видимому, от какого-то порошка. Где-то он уже видел подобные пятна, на каком-то другом белом льняном материале.

Он потер одно из пятен пальцем; пятно разрослось, подтверждая его мнение о том, что вызвано оно просыпанным порошком. Покачав головой, мистер Лаки стал напрягать память, словно попав в рабство к не столь уж важной мысли. Скатерть за завтраком, белое покрывало в его спальне… нет, это все не то. Белая скатерть на прикроватной тумбочке Фелисии, аккуратные белые манжеты мисс Мэддор – все это всплыло в памяти мистера Лаки за секунду до того, как раздался удивленный возглас Ив. Мистер Лаки, внезапно задохнувшись от осознания непрошенного, но реального факта, обернулся к ней, сказав:

– Да. То есть нет. Хм! – и потряс головой, как бы стараясь избавиться от пришедшей ему в голову мысли.

– Что случилось? Вам плохо?

– Нет, нет, – возразил он. – Ничего такого. Я в порядке. Просто задумался.

Ив вытянула свои длинные руки, обхватила свой затылок и опустилась на табурет.

– Не надо, – сказала она.

– Я и не хотел. На меня что-то нашло. Как наваждение. Я… ну, я шагнул сюда, чтобы посмотреть, мог ли кто-то прокрасться сюда и взять из ящика пистолет Боба.

– Конечно. Это мог сделать кто угодно. Это довольно легко.

Мистеру Лаки вдруг очень захотелось довериться Ив. Также ему отчаянно хотелось сохранить свое открытие в тайне. Он был уверен, что какое бы решение он ни принял, оно окажется неправильным. Так что он заговорил, не решившись на что-то определенное:

– Этот ужасный ящик. Чтобы вытащить его, нужно тянуть обеими руками.

Ив откинула голову и улыбнулась.

– И это отсеивает всех одноруких подозреваемых, – ее улыбка переросла в смех. – Молодец, дядя Базз! Вы обнаружили единственную неоспоримую улику.

Такое легкомыслие и непонимание пробудили у мистера Лаки несвойственное ему чувство превосходства. Когда он оставил Ив, бросив: «Во всякой шутке есть доля правды», – и спустился в холл, оно переросло в приятную самоуверенность, а когда он добрался до нижнего этажа, оно уже стало самодовольством. Он бормотал:

– Они не воспринимают меня всерьез. Все они суетятся, обвиняют и предполагают. Говорят, говорят, говорят, но все же им нечего сказать. А я добрался до сути дела. Сказал же, что доберусь. Самостоятельно. Ни одного камня не оставил неперевёрнутым. Привел хаос в…

Голоса в гостиной заставили мистера Лаки замолчать и прислушаться. Но, обуреваемый тщеславием и громадой планов, он вышел на крыльцо.

Он чувствовал, что в первую очередь ему нужно поговорить с мистером Фисби. Это должен быть осторожный разговор, во время которого мистер Фисби невольно выболтает все, что сможет, тогда как он, мистер Б. Лаки, будет притворяться скучающим и ничего не подозревающим – таким, каким он был до последней четверти часа. Но теперь, вооружённый своей новой проницательностью и бдительностью, он получит сведения, которые станут доказательствами невинности одних и вины друних.

Первым делом нужно найти мистера Фисби. Мистер Лаки невольно взглянул на красное бунгало. Смертельная ловушка. Чувство долга заставило его спуститься с крыльца. Коричневая птичка скакала по залитой солнцем зелёной ветке, а белый мотылек опустился на желтый цветок мака. Птица упорхнула прочь, словно пытаясь догнать летящий аэроплан – из-за расстояния птица казалась крупнее самолета. Дверь в гараж Вирнегов распахнулась, и из него вышел мистер Фисби, с потрясающей точностью жонглирующий тремя серебряными долларами.

Мистер Лаки окликнул Фисби и поспешил к нему.

Мистер Фисби ловко поймал все монеты в одну руку, поклонился и, продолжая жонглировать, вприпрыжку зашагал по лужайке. Серебряные доллары сверкали вокруг него.

Мистер Лаки упорно боролся с растущим гневом – тот мог завершиться потоком справедливых упреков, ведь родня мистера Фисби еще не похоронена. Так что, пытаясь сдержаться, мистер Лаки отвел глаза от приближавшегося к нему соседа. А когда мистер Фисби остановился перед ним, мистер Лаки пришёл в ужас, увидев измученное заботами лицо старого джентльмена.

«Он не бессердечен. Просто он не сдаётся», – убеждал себя мистер Лаки. Вслух же он сказал:

– Идете за покупками?

Мистер Фисби протянул ему ладонь с деньгами с видом приносящего жертву.

– Возьмите, – сказал он. – Теперь я останусь должен всего сорок семь долларов. Расписку давать не нужно. Вы запомните.

Мистер Лаки попятился.

– Не беспокойтесь о…

– Но это вовсе не те деньги, что вы одолжили мне. Я получил их от одного еврея-старьевщика…

– Неважно, – перебил его мистер Лаки. – Уберите деньги. Мне они не нужны. Но не будем менять тему… – он сделал паузу, нащупывая ход для беседы.

– А почему бы ее не поменять? Этим утром я подумал о Ное. Иногда я думаю об Адаме; часто задумываюсь о Иове; но этим утром я думал о Ное, удивляясь, что при виде радуги никто никогда не вспоминает о Ное, все думают о горшке с золотом…[18]