Я сделал паузу, позволяя каждому слову упасть как камню весов.

— После созовем мы Великий Собор Церковный. Соберем иосифлян, униатов и Даниилу в единой палате. И ты, Максим, выйдешь супротив них. Не яко подсудимый, но яко обвинитель от Истины. Разобьешь их догматы в прах пред всей Русью. И докажешь, что «праведность» их — лишь ересь стяжательства и идолопоклонства.

Максим вскочил на ноги. В его глазах горел фанатичный, почти безумный огонь. Старческие колени больше не дрожали. Жизнь, великая цель влила в него столько праны, сколько я сам не смог бы в него вкачать искусственно.

— «Препояшь чресла твои, как муж; Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне!» (Книга Иова 38:3) — взревел он, потрясая сухими кулаками. — Истинно, государь! Сокрушу их! Разберу я их лживые переводы по букве, по всякой титле! Докажу, яко изменили они смысл псалмов, яко вписали они имена человеков смертных туда, где должно стоять лишь Имя Сущего!

Он обошел стол и, прежде чем я успел его остановить, опустился передо мной на колени, припав сухими губами к моим сапогам.

— Аз мнил, яко оставил Господь Русь во наказание грехов наших, — голос Максима дрожал, срываясь на рыдания иссушенной, но вновь обретшей смысл души. — Мнил, яко обречены есмы сгнити под лжею греческою, доколе не пожрут нас вконец латиняне с запада. Ныне же зрят очи мои спасение.

Он поднял на меня лицо. В его глазах стояло понимание того, Кем он меня теперь считал. Не реинкарнацией древней души. Не просто умным ребёнком.

— Машиах… — одними губами, благоговейно и со страхом выдохнул он. — Сын Давидов. Помазанник, рожде́нный воссоздати Третий Храм не из плинфы, но из душ человеческих. «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произрастет от корня его; и почиет на Нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости…» (Книга пророка Исаии 11:1–2)

Я не стал его разубеждать. Цинику и прагматику, сидевшему глубоко внутри моего детского тела, титул Мессии, Помазанника, был нужен лишь как идеальный, безупречный рычаг управления массами. Но я знал, что для того, чтобы этот рычаг работал, они должны верить в это искренне, до дрожи, готовые умереть за эту правду в любую секунду.

Я медленно снял с себя тяжелый, усыпанный изумрудами равносторонний крест-энколпион. Золотая цепь тускло лязгнула о дуб стола. Я оттолкнул его в сторону.

— Храму быти, Михаил, — ровно произнес я. — Воздвигнем мы Новый Иерусалим на Руси. Не из слепцов и рабов, лобзающих златые сапоги епископов. Но из воев и созидателей, ведущих истинную Правь. И егда литовская конница али крымская орда придут на землю нашу, столкнутся они не со смердами, молящими о пощаде. Столкнутся они с воинством Саваофа, поющим псалмы Давидовы под грохот пищалей.

— «Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его!» (Псалтирь 67:2) — с горящими глазами закончил старец.

— Ступай, глава Акридного приказа, — я кивнул в сторону двери. — Омойся, вкуси пищи и берись за перо. Собирай люди. Указ о твоем полном прощении и наделении властью подписан мною еще до твоего избавления. Ибо есть у нас Держава, коию очистить дoлжно, и мир, который дoлжно привести к Закону.

Максим Грек встал, смахнул слёзы рукавом ветхой рясы, отвесил короткий, полный достоинства воинский поклон, и твердым, почти молодым шагом вышел из палаты.

В них воцарилась тишина. Я сидел за столом, ловя на себе взгляды всех присутствующих и если бы не аура холода, которую я источал, они все последовали бы примеру старца и бухнулись бы на колени.

Поняв, что никакой конструктивной работы с ними сегодня уже не получиться я отпустил всех и вернулся в опочивальню, где начал чертить геометрическую фигуру. Это был план Покровского собора на Рву. Храма Соломона. Воплощённой в камне идеологии Истинного Израиля, которую мы с Максимом Греком собирались воздвигнуть над пепелищем чужих ересей.

Война началась. И на этот раз она будет вестись не только на полях сражений, но в умах и душах. А здесь пленных я брать не собирался. Ибо «Стрелы Его остры, и все луки Его натянуты; копыта коней Его подобны кремню, и колесницы Его — как вихрь» (Книга пророка Исаии 5:28).

Начало июня обрушилось на Москву безжалостным, звенящим зноем. От весенней распутицы, ещё недавно державшей город в непролазном плену, не осталось и следа. Земля просохла, покрылась сетью мелких трещин и теперь, под ногами тысяч людей и копытами лошадей, обращалась в густую, удушливую серую пыль. Листва на деревьях, обрамлявших крутые берега Неглинки, стояла густо-зелёная, сочная, ещё не успевшая потускнеть от летнего зноя, а в раскалённом воздухе деловито гудели слепни и оводы.

Неглинка, вошедшая в свои берега после бурного весеннего паводка, несла свои воды куда спокойнее, но всё с той же неумолимой силой. На её левом, пологом берегу, у самых стен Кремля, царило вавилонское столпотворение. Это не был обычный торговый гвалт или праздная суета. Здесь, в пыли и поту, под палящим солнцем, закладывался очередной камень фундамента моей Державы.

Я стоял на высоком обрыве, наблюдая за кипящей внизу работой. На мне был лёгкий кафтан из тёмно-синей тафты, не стеснявший движений и не собиравший на себя лишнюю пыль. Солнце припекало макушку, но я не обращал на это внимания, полностью поглощённый разворачивающимся внизу индустриальным пейзажем.

По правую руку от меня, стараясь дышать ровно, несмотря на духоту и крутой подъём, застыл князь Щетинин. Его тяжёлое, изрезанное морщинами лицо блестело от пота. Чуть поодаль, сливаясь с тенями, стоял Иван Юрьевич, а за ними теснилась свита из старших ключников, тиунов и приказчиков во главе с седобородым Яковом. Все эти люди, формально числились моими холопами.

Но холопство были совсем иного формата, нежели принято считать. Все они одновременно являлись моими целовальниками, что в это время считалось наиболее лучшей защитой от обмана, так как в их руках сходились все нити управления казной. Они ворочали такими суммами, что иным родовитым боярам и во сне не привиделись бы, распоряжаясь поставками хлеба для ратных людей, закупкой заморского сукна и отправкой поминок. В их глазах помимо обожествления, была деловитая сосредоточенность и нерушимая верность не столько сану, сколько мне лично.

Чуть поодаль от этих хозяйственников, словно обособившись, стояла другая группа — дьяки и подьячие из недавно учреждённого мной Приказа рудознатных дел. Одетые в тёмное, добротное, но неброское сукно, с тонкими, привыкшими к перу пальцами и пытливыми, цепкими взглядами, они напоминали менеджеров из совсем иных времён. Сейчас, правда, толку от них было немного, ибо им не хватало главного — головы. Их начальник, промышленник Аникей Фёдорович Строганов, человек великой хватки, должен был прибыть в Москву лишь к концу следующего месяца. Но я не мог позволить себе терять столько времени. Потому и вывел его будущих помощников «в поле». Пусть вдыхают эту пыль, пусть слушают скрип телег и жалобы мастеровых. Чтобы, когда прибудет Аникей, их отчёты и расчёты не были лишь мёртвыми цифрами на бумаге, но живой, насущной болью.

Сверху было отчётливо видно, как от Богоявленских ворот к реке неиссякаемой, скрипучей вереницей тянутся крестьянские телеги. Гружёные доверху колымаги, влекомые тяжело дышащими, в мыле, лошадями, везли главное богатство здешних мест — болотную руду. Лимонит. Десятки возов ежедневно сваливали этот рыжий, комковатый суглинок в гигантские кучи, от которых тянуло гнилостным запахом стоячей воды и прелых кореньев.

— Зри, Юре Иванович, — негромко произнёс я, не отрывая взгляда от телег. — Се кровь земли. То, из коей кузнецы твои броню да клинки куют. Велик ли прок с неё нонече?

Князь Щетинин тяжело вздохнул, утирая мокрый лоб краем расшитого рукава.

— Мало проку, государь-батюшка. Землица сия рыжая — сущая мука для мастеровых. Доколе крицу из неё выварят, семь потов с них сойдёт. Угля пожгут бездну, а железа выйдет — с гулькин нос. Да и то железо… — князь поморщился, словно от зубной боли. — Иной раз бьются мастера над бронёй, а она с изъяном родится. Чуть морозцем прихватит — от доброго удара шестопёром треснет, аки стекло. Али, напротив, в горне калится — под молотом сама в крошево обращается. Все труды прахом.