Молчание, последовавшее за этими словами, было иным, нежели прежде. Более тяжёлым. Более личным. Каждый из пятерых примерял сказанное к тому, что сам видел, слышал и чувствовал на коже в те дни.

— Сказывали мне, как он ел, — вдруг тихо произнёс митрополит. — После часовни, после похорон государыни. Человек Шигоны моему сказывал. Государь повелел подать себе яства такие, коих ни один лекарь тутошний не разумеет: сок печёночный сырой, отвар костный, зелья неведомые. И вкушал сие несколько дней. Один. Без прислуги. Выжил. Силы возымел. Дитя семи лет, от поста без малого мёртвое.

— Нечисто тут дело, — сказал Иван Васильевич Шуйский просто, без украшений.

— Или чисто паче всякой меры, — отозвался Даниил. — Оттого и страшнее.

Немой снова прошёлся и остановился.

— Стяг его полнится, — сказал он, возвращаясь к главному. — Месяц пройдёт — и станет он вдвое. Ещё месяц — втрое. Ныне ещё есть время, ещё можно сыскать рычаги, дабы сдвинуть колесо сие в иную сторону. После — поздно будет. После у него будет рать, коя ни нас, ни Думы в грош ставить не станет, ибо он их из грязи возвысил, и они того не забудут.

— Так что же ты делать предлагаешь? — напрямую спросил Дмитрий Бельский.

— Покамест я ничего не предлагаю, — ответил Немой с тяжёлой тщательностью. — Я лишь реку то, что зрю. Слова — после. Сперва надобно уразуметь, куда взор обратить.

— Взирать надобно туда, — сказал Иван Фёдорович Бельский, — где ныне место пусто. Без государя — оно пусто. Кто есть? Брат его, Юрий, — дитя. Старицкий — таков же. Из тех, кто на трон годен, — никого, кто бы стоял без подпор.

— Стало быть, престол шаток, — заключил Иван Васильевич.

— Престол завсегда шаток, — сказал митрополит. — Вопрос лишь в том, чья рука его держит.

Помолчали. Квас в кружках стоял нетронутым.

Даниил со спокойной задумчивостью сложил руки на столе и посмотрел на Дмитрия Бельского с мягкой, участливой улыбкой — так смотрят, когда хотят о чём-то спросить, но опасаются показаться нескромным.

— К слову, Дмитрий Фёдорович, — произнёс он тем же ровным, домашним тоном. — Давно желал вопросить, да не представлялось случая. Как здравствует брат твой, Семён Фёдорович? Не было ли от него вестей? Здоров ли, весел ли?

Дмитрий Бельский ни на волос не изменился в лице. Но Иван рядом с ним стал чуть неподвижнее — так неподвижнеет человек, который держится, чтобы не переглянуться с братом.

— Здоров, слава Богу, — ответствовал Дмитрий ровно.

— Дошли до меня слухи, — митрополит продолжал с той же ласковостью, — что воздух крымский благотворен для него. Погода тамошняя, рекут, для плоти блага. Тепло, море. Не в пример нашим землям, где то слякоть непролазная, то морозы лютые.

— Семён муж крепкий, — сказал Иван Фёдорович чуть суше брата. — Устоит.

— Он и допрежь сего устоял, — согласился Даниил с тихим вздохом, словно речь шла о давнем страннике, судьба которого его сердечно трогает. — А с царём Саип-Гиреем как? Поладили ли? Или чужой есть чужой, и во едином дворе с ханом теснота?

— При дворе крымском цену знают мужам надобным, — произнёс Дмитрий Бельский после краткой паузы. — Семён им в потребу. Ведает он наши порядки. Ведает, где берега крепки, а где — нет. Ведает, как оборона устроена. Где стоят воеводы, коим верить можно, а где — и не должно.

— Знания бесценные, — кивнул митрополит без тени насмешки. — Для мужа разумного, что желает утвердиться на новом месте.

Иван Васильевич Шуйский медленно поднял глаза от стола и посмотрел на митрополита долгим взглядом.

— Владыко, — произнёс он тихо, но без обиняков, — к чему ты речи сии ведёшь? Реки прямо, или слух мой обманывает меня?

— Я речь веду о брате, — сказал Даниил с кротким удивлением. — О том, как тяжка разлука с родными. О том, что жизнь переменчива, и врата, что ныне затворены, завтра отвориться могут. Только и всего.

— Врата московские единым путём отворяются, — сказал Иван Фёдорович Бельский медленно. — Либо с ратью, либо во гробе.

— Либо при случае, — вставил Дмитрий Бельский очень тихо, — который движение сие дозволяет.

Немой стоял у стены и молчал. На лице его не было ничего. Это само по себе было ответом для тех, кто умел его читать.

— Царь Саип-Гирей, — произнёс Иван Васильевич, и слова упали в тишину, как камни в воду. — Он не татарский токмо повелитель. По матери он Чингисид. А по отцу — от того же корня, коему и земли московские некогда дань платили.

— Люд московский не примет, — сказал Немой ровно, без интонации. — Без крещения — не бывать тому.

— Касимовский же царь крещение принял, — ответил ему Дмитрий Бельский.

— То Шигалей. А се — Саип-Гирей.

— Един государь — благо, двое государей… — начал Иван Фёдорович и оборвал себя. — Я к тому речь веду, что не самому Саип-Гирею на престол садиться. Довольно, чтоб дорога отворилась. Дабы выбор стал возможен. Из тех, кто есть.

— А дабы дорога отворилась, — закончил Дмитрий Бельский ещё тише, — надобно, чтоб Берег не стоял твёрдо в год урочный.

— Берег стоит, покуда стоит, — сказал Иван Васильевич ровно.

— Берег стоит, доколе его держат, — произнёс митрополит с философской мягкостью. — Воеводы меняются. Обозы с зельем и стрелами мешкают. Указы приходят, да неверно истолкованными. В хозяйстве столь великом всякое может статься — и никто не виноват, на всё воля Господня.

— А при должном стечении обстоятельств, — добавил Дмитрий Бельский, — татарская конница путь находит там, где прежде не хаживала. Не по злому умыслу. По случаю.

— Случаи, да, бывают, — согласился Иван Фёдорович.

— И тогда, — проговорил Немой, по-прежнему стоя у стены с каменным лицом, — егда Москва впадёт в затруднение великое… государь искусный, земли наши ведающий, с боярами речь держать умеющий, на Думу опирающийся, а не губящий её, — такого государя примут с большей охотой, нежели семилетнее чудище с железными мерилами и мёртвой дланью.

Тишина стояла долго.

Потом Дмитрий Бельский произнёс негромко, почти неслышно:

— Мы с Семёном речь поведём. Егда время придёт.

— Аще будет кому речь вести, — добавил Иван Фёдорович.

— Будет, — сказал Немой. — Нам с вами ещё пожить доведётся.

Митрополит поднялся первым — грузно, опираясь о стол обеими руками. Оглядел гостей с тихой, усталой улыбкой.

— Благодарствую вам, мужи честные, что посетили немощного старца. Одиноко мне вечерами. А так хоть речь повели душевную — о брате, о здравии, о Господе, с ним и ступайте. Путь до ворот темен — велю челядину с фонарём вас проводить.

Выходили по одному, с промежутками. Первым — Иван Фёдорович Бельский. За ним, через несколько минут, Иван Васильевич Шуйский, перекинувшись с митрополитом двумя словами на прощание. Потом Дмитрий Бельский — тот поклонился молча и вышел без слов.

Последним медлил Немой.

Он стоял на пороге и смотрел на митрополита долгим взглядом, в котором можно было прочитать многое — но только тому, кто умел такие взгляды читать.

Даниил выдержал его спокойно.

— Доброго тебе покоя, Василий Васильевич.

— И тебе, владыко, — ответил Шуйский. И вышел.

Дверь затворилась.

Митрополит постоял в тишине, глядя на догорающие свечи. Тень от пламени дёргалась на стене, словно в беспокойном сне.

Потом он неторопливо убрал со стола кружки, сдвинул остатки хлеба на одно блюдо и ладонью смахнул крошки на пол. Прибрал, как прибирает хозяйственный человек следы обычного, ничем не примечательного ужина.

Вышел слуга с ведром и тряпкой. Смыл следы.

Во дворе митрополичьего подворья было тихо. Четыре колымаги уже разъехались в разные стороны по ночной Москве.

Огни в горнице погасли.