Семён ударил коня пятками в окровавленные бока. Животное, чувствуя близость жилья, из последних сил перешло на галоп.

Когда Семён, похожий на кусок движущейся глины, въехал через проездные ворота, город жил своей обычной, весенней, тревожной жизнью. Ремесленники чинили инвентарь к посевной, бабы таскали воду, купцы лениво переругивались. Никаких волнений не было — вести из столицы просто не могли опередить Семёна.

Но появление такого всадника — чёрного от грязи, шатающегося в седле хрипящего коня, с медной бляхой на груди — мгновенно привлекло внимание. Застоявшийся за зиму люд чуял важную новость за версту.

За Семёном, медленно ехавшим к Покровскому собору и приказной избе, начал собираться хвост. Сначала десяток зевак, потом сотня. Из переулков, из лавок и переулков высыпал народ. К моменту, когда конь остановился у паперти собора, за спиной гонца гудела толпа в добрую тысячу человек, с каждой секундой лишь увеличивающаяся.

Конь Семёна передними ногами подогнулся. Животное с тяжелым стуком рухнуло на колени, а затем завалилось на бок.

Семён с трудом выпростал ногу из стремени. Шатаясь, сутулясь, как дряхлый старик, он сделал несколько шагов к крыльцу, на котором появились удивлённые местные церковники, а с соседнего двора уже спешили стражники наместника. Толпа замерла, глядя на этого посланника.

Дрожащими, негнущимися от холода пальцами Семён распустил завязки епанчи. Разорвал ворот и вытащил на свет безупречно чистый костяной тубус.

Он с хрустом сорвал красную шёлковую печать. Вынул плотный, скрученный пергамент.

Силы покидали его. Он протянул свиток подошедшему местному протопопу.

— Указы… Великого государя… Ивана Васильевича… Дума боярская… митрополит… крест целовали. Читай… вслух… всем! — прохрипел Семён, и на губах его выступила розовая пена. Каждое слово рвало глотку. Но он всё же нашёл в себе силы и повернувшись к толпе, продолжил, — А вы ведайте — государь зарок положил! Крови христианской не лить, покуда он молитву свою не окончит!

Сунув пергамент в задрожавшие руки священника, Семён обернулся к толпе. Он видел удивленные, настороженные лица мужиков, баб, холопов и ремесленников. Ради них он прошёл этот ад.

Его миссия была окончена. Воля его повелителя достигла рубежей Руси. Гонец тяжело опустился на деревянные ступени паперти, прислонился спиной к холодному камню собора и закрыл глаза. Вокруг него сейчас разгорится пожар народной свободы, но он его уже не услышит. Он спал.

Если взглянуть на Дебрянск с высоты птичьего полёта в эти зябкие дни середины апреля лета 7046-го, взору предстала бы картина суровая, написанная всего тремя красками, подавляющими всё сущее. Сверху доминировали три цвета: свинцовый цвет беспокойной, тяжёлой воды, угольно-чёрный цвет размокшей, вывернутой наизнанку земли и тёмно-коричневый, почти бурый массив бесконечного, ещё безлиственного леса.

Весна вступала в свои права жестоко. Десна, напитавшись талыми снегами, вскрылась и с рёвом вышла из берегов, затопив широкую пойму на многие вёрсты вокруг. Там, где её русло сливалось с водами Болвы и Снежети, образовалось исполинское мутное озеро. По его свинцовой, вспененной глади, сталкиваясь и кружась в водоворотах, плыли вырванные с корнем столетние стволы и грязно-белые остатки изломанных льдин. Эта колоссальная водная преграда делала город с восточной стороны абсолютно неприступным для любого войска.

Саму Покровскую гору, венец которой и занимала дебрянская крепость, безжалостно разрезали гигантские, почти отвесные овраги — Верхний и Нижний Судки. С высоты они походили на чудовищные, рваные шрамы, оставленные на теле земли когтями невиданного зверя. По их илистому дну сейчас ревели бурные потоки талой воды, с жадностью вымывая рыжую глину и сбрасывая её в мутные воды Десны.

А к западу и северу от города, простираясь до самого края горизонта, лежали те самые «дебри» — бескрайние, густые, непролазные леса, давшие когда-то городу его звучное имя. А может это город дал термин для обозначения непроходимых лесов, кто сейчас разберёт?

В апреле этот лесной океан стоял ещё голым, прозрачным сверху, как сеть из спутанных жил, но корни его были глубоко подтоплены ледяной водой. Для московских стратегов эти чащобы служили естественной гигантской засечной чертой — смертельным лабиринтом, способным поглотить и остановить любой внезапный конный набег изглуби Дикого поля или Литвы.

Сам Дебрянск был скомпонован жёстко, тесно и прагматично. Никакой изящной лепоты богатых торговых градов здесь не водилось — всё диктовалось постоянной, многовековой военной угрозой.

На самой вершине крутой Покровской горы, опираясь на обрывы, стоял многоугольник деревянного рубленого города — дебрянского Кремля. Стены его были сложены из исполинских дубовых срубов, так называемых городен, которые для нерушимой крепости доверху плотно забивали землей и булыжным камнем.

Эта толща была способна выдерживать прямой пушечный бой. По углам деревянной твердыни и над её воротами мрачно возвышались глухие и проездные башни с высокими шатровыми крышами. Внутри крепостных стен было невероятно тесно, постройки жались друг к другу карнизами: здесь глубоко в земле был укрыт зелейный погреб, стояли крытые оружейные клети, пухли от зерна амбары-житницы, располагался просторный двор государева воеводы и осадные дворы окрестных уездных бояр. Над всем этим деревянным морем возвышалась бревенчатая Покровская церковь, чей крест первым ловил лучи хмурого рассвета.

А ниже, под защитой тяжелых крепостных стен, спускаясь по обрывистым склонам к самой реке, вольно, но криво лепились сотни изб городского посада. В середине апреля улочки посада представляли собой непролазное, чавкающее месиво грязи. Поверх этого чёрного болота из навоза и глины были внахлест брошены деревянные гати — мостки, но даже они сейчас тонули в жиже. С высоты было видно, как по всему посаду, источая столбы густого, сизого дыма, работают десятки кузен, где в поте лица ковали наконечники стрел и рогатин, правили сабли и били новые подковы, готовясь к грядущему летнему сезону — сезону возможных набегов и большой войны.

Ибо Дебрянск, волею судеб и государей ставший нерушимым щитом на западных рубежах Московской Руси, был к войне не просто привычен — он жил ею. Пограничное лихолетье было здесь не бедствием, но обыденным состоянием, воздухом, которым дышали его суровые обитатели. Каждое лето несло с собой тревожное ожидание вражеских набегов, каждое поколение мужчин знало, как держать в руках оружие и как встречать смерть, защищая родные стены.

К этому времени, лету 1538-го от Рождества Христова, город находился под рукой великих князей владимирских уже без малого сорок лет. Целое поколение выросло, не зная иной власти, чем власть грозного государя-собирателя и его потомков. Старики еще помнили литовские времена, гербы и хоругви прежних господ, но для молодых и деятельных служба Москве была единственной реальностью и единственным путем к чести, славе и достатку.

И хотя сам переход этих земель под крепкую руку Москвы спровоцировал большую войну и великое кровопролитие, для самого Дебрянска он прошёл на удивление мирно, почти буднично. Город не штурмовали вражеские полки, его не выжигали дотла в наказание за измену. Его владетельные князья, как и прочая верховская знать, приняли судьбоносное решение самостоятельно, приведя город к присяге новому государю. Так что кровь обильно лилась в полях и на переправах далеких и ближних битв, но миновала городские стены, оставив Дебрянску роль не жертвы, а важнейшего военного плацдарма — передового форпоста в землях, которые Москве ещё предстояло удержать и освоить.

До 1500 года город этот, вместе с обширными окрестными землями, принадлежал Великому княжеству Литовскому, Рускому, Жомойтскому и иных. Однако на самом рубеже XV и XVI веков правоверная, русинская знать в Литве начала испытывать невыносимое духовное, религиозное и политическое давление со стороны католической и униатской литовско-польской верхушки. Их веру ущемляли, в чинах обходили, права древних родов попирали.