Старый приказной волк Мишурин лишь едва заметно склонил голову, принимая новый, немыслимый по своему масштабу труд. Его непроницаемое лицо не выражало ничего, кроме глубокой, въедливой сосредоточенности. А вот Фёдор Иванович явно будет мстить своим обидчикам, и тем кто заточил его друга в каменный мешок.

— На сём днесь всё. Ступайте по приказам своим и делам. Завтра же жду от вас первые росписи по людям, казне и дорогам. Федька, указы готовь, да Шигоне на подпись неси, а он до меня донесёт. — Этим Федькой, я как бы отсёк деловую часть себя, вернувшись к церемониальной государственности.

Я медленно поднялся. Кабинет министров тут же вскочил со своих мест, в едином порыве склоняясь в глубоком полупоклоне, зашуршав соболями и бархатом.

В их глазах я больше не видел ни снисходительности к малолетству, ни страха перед божественностью, ни жажды поделить власть у пустующего трона. Я видел в них ясное осознание того, что на Руси появился Хозяин, чей ум непостижим, а хватка холодна, как смерть. Машина нового государства завелась, её ржавые шестерни со скрежетом пришли в движение. И теперь мне оставалось лишь подбрасывать уголь в топку, чтобы она перемолола всё старое и слабое.

Запах горячего сургуча, густой и душный, перебил даже въевшийся в стены аромат старого ладана и пота знатных тел. В приказных избах Кремля, куда едва проникал тусклый свет весеннего вечера, творилось нечто, не имеющее прецедентов в здешней истории. Десятки писцов, ссутулившись над дубовыми столами, скрипели гусиными перьями, в бешеном темпе размножая тексты указов. Они не поднимали голов, не переговаривались. Страх, пришедший из Грановитой палаты, уже стек вниз, пропитав собой каждую щель во дворце.

Думные дьяки с лихорадочной поспешностью капали красным расплавленным воском на нижние края пергаментных списков, впечатывая в них тяжёлую вислую печать с изображением всадника с саблей. Едва печати успевали остыть, свитки сворачивали в тугую трубку, заталкивали в костяной или кожаный тубус и передавали в руки ждущих гонцов.

Семён был одним из них. Жилистый, обветренный мужик тридцати лет, с лицом, похожим на дублёную кожу, он служил в Ямском приказе почитай с отрочества. Он возил грамоты покойного великого князя Василия, возил письма Елены Глинской, но никогда прежде он не видел такого сумасшедшего, парализующего напряжения. Когда дьяк всучил ему в руки гладкий костяной пенал, Семён почувствовал, как у того дрожат пальцы.

— Скачи, Семёне. Гони, живота не жалея. Падет конь — бери иного. Аще грамоты сии истлеют — ведай, и род твой весь сгинет, — дьяк не грозил, он констатировал факт, глядя на гонца пустыми, расширенными от недавнего потрясения глазами.

— Не истлеют, — тихо, но твёрдо ответил Семён. — Я их хоть в зубах, а донесу.

Он сунул тубус за пазуху, под плотную суконную рубаху, поближе к телу, чтобы сберечь от сырости. Поверх натянул толстый стёганый тегиляй, а затем — плотную, пропитанную воском и льняным маслом епанчу, тяжёлый плащ, не пропускающий воду. На голову нахлобучил баранью шапку.

Выскочив на кремлёвский двор, он взлетел в седло своего рослого, поджарого жеребца, выданного из государевой конюшни. Вокруг него уже гарцевали, храпели конями и звенели стременами десятки таких же ямских гонцов. Они переглядывались, обмениваясь короткими, мрачными кивками. Все понимали: ехать в середине апреля, когда зима сошлась в смертельной схватке с весной, — это верная смерть для лошадей и пытка для людей. Распутица сожрала Русь. Земля вывернулась наизнанку, выблевав из себя ледяную воду, чёрную грязь и гнилой снег.

Но приказ был отдан. И исходил он от того, чьё имя сегодня заставило ползать на коленях самых гордых людей государства целуя крест на указах.

— Трогай, братцы! С Богом! — гаркнул старшой.

Десятки всадников ударили лошадей плетьми. С гулким дробным стуком, высекая искры из камней, кавалькада вынеслась через ворота Кремля. Горожане и прибывающие с каждым днём жители окрестных земель, шарахались в стороны, завидев красные плащи и блестящие медные бляхи государевых гонцов. Грязь брызнула из-под копыт, окатывая стены домов и лица людей.

Они неслись по посадам сплошной, грохочущей лавиной, но Семён не скакал с ними, он и ещё два десятка конных вышли из Боровицких ворот. Большая часть продолжила путь по Звенигородскому тракту, а он и ещё семеро свернули к реке.

Москва-река и стала первой преградой. Бродов не было, а весенний паводок уже поднял уровень воды так, что она подступала к стенам Замоскворечья. К счастью, государевы люди успели навести «живой» наплавной мост — цепь связанных тяжёлыми цепями плотов и брёвен, уложенных прямо на бурлящую воду. Копыта лошадей оглушительно загрохотали по мокрому дереву. Мост ходил ходуном, прогибаясь под тяжестью десятков всадников, ледяная вода захлёстывала настил, но они проскочили на правый берег, даже не замедлив хода.

взяли курс на юго-запад. Туда, где лежали самые беспокойные, ощетинившиеся лесами и порубежными крепостями земли.

Первые тридцать вёрст они шли рысью, держась вместе. Дорога здесь, вблизи столицы, ещё хранила остатки старых гатей, и лошади легко месили жидкую кашу. Но чем дальше они уходили от Москвы, тем очевиднее становилось: пути больше нет. Есть лишь направление, прорубленное сквозь бесконечные леса, ныне залитое мутной, ледяной водой.

Местами снег ещё лежал плотными, просевшими сугробами, под которыми таились бездонные промоины. Лошади проваливались по брюхо, обдирая ноги о скрытый наст в кровь. Всадники соскакивали в ледяную воду, по пояс проваливаясь в жижу, и тащили захрапевших животных под уздцы, надрывая жилы.

У Можайской развилки они распрощались.

— Спаси Христос, братья! — крикнул один из гонцов, отворачивая коня в сторону Вязьмы и Смоленска.

— Держись, Сенька! — сухо бросил другой, уходя на западную дугу.

Семён остался один с двумя товарищами. Их путь лежал строго на юг, по старому тракту в сторону Калужских застав.

К вечеру первого дня небо прорвалось. Повалил густой, мокрый снег пополам с холодным дождём. Вощёная епанча спасала тело, но холод пробирался сквозь сапоги, сковывая ступни. Первый конь пал в десяти верстах от первого ямского стана. Он просто захрипел, завалился набок в глубокую колею и больше не встал, пуская кровавые пузыри из порванных лёгких.

Семён, проклиная всё на свете, добил животинку, чтобы не мучалась. Расседлал и убрал сбрую подальше, иначе оголодавшие за зиму звери повредят её, пока ямщик приедет забрать. Перекрестившись, мужчина, перекинул перемётные сумы через плечо и, увязая по колено в глине, побрёл пешком.

На полпути его встретил ямщик с заводным конём, которого отправили товарищи. Объяснив где пал его конь, он вскочил в седло и продолжил путь.

На ямском стане, спрятавшемся на краю вырубки, мужики уже ждали его и увидев медную бляху и перемазанное грязью, злое лицо гонца, сунули ему в руки горячий сбитень и миску похлёбки. Через десять минут один из ямщиков, накинув тулуп, сел на второго коня — ему предстояло проводить гонца до следующего стана сквозь ночь и вернуть животных обратно.

— Ночь-то гиблая, — стуча зубами, молвил проводник, когда они выехали во тьму. — На Пахре лёд шаток, вода поверх идёт. Потонем ведь.

— Потонешь — отпою, — сплюнул Семён от досады, что ему из-за задержки достался такой трусливый проводник. — А коли промедлим — государь с нас живьем шкуру сдерёт. Понужай!

Они скакали сквозь чёрный, воющий лес. Ночь слилась в один бесконечный кошмар. Пахру удалось форсировать по чудом уцелевшему участку брода, где вода доходила коням до спин. Семён поджимал ноги к шее животного, чувствуя, как ледяной поток пытается сбросить его в бездну.

К рассвету третьего дня он пересек Боровские пределы. Здесь, опережавшие его, спутники должно быть свернули в сторону Тульских засек и перед ним оставался лишь юный Емеля, что вёз свитки в Калугу. Теперь он был абсолютно один. Только он, очередной проводник-ямщик и бескрайнее зелёно-бурое море весенней распутицы.