— Князь Фёдор Васильевич Овчина-Телепнев-Оболенский, что грудью встретил ляхов в Стародубе и ныне в тяжких узах. Егда вызволим его из полону — и то будет первая забота послам нашим, — быть ему во главе Опричного Государева полка. А покуда князь не воротится и полка не примет, наместником его и устроителем опричной рати поставляю тебя, князь Фёдор Иванович Скопин-Шуйский.

Скопин-Шуйский вздрогнул и торопливо поклонился, а у князя Василия Немого хищно дёрнулась щека.

Идеальный баланс унижения и доверия. Представитель клана Шуйских будет делать грязную работу, обучать и строить элитный спецназ, заранее зная, что как только вернётся истинный командир — из враждебного Шуйским рода Оболенских — ему придётся уступить место и подчиняться.

— Памятую я и о князе Михаиле Ивановиче Булгакове-Голице, — продолжил я мягче, но с не меньшей непреклонностью. — Сей муж крест свой несет тягчайший. Уж почитай четверть века в виленском полону томится у Жигимонта, но верности Москве не предал, ляхам присяги не принес. Се есть истинный столп духа. По возвращении его на отчину, возглавит он новосозданную Государеву Ратную Думу. Место, где будут коваться не мечи, но замыслы походов, осад и битв.

— Князь Михаил Иванович Воротынский! Встань.

Двадцативосьмилетний Воротынский, чей отец сгнил в тюрьме стараниями моей матери и Овчины, поднялся с настороженным, мрачным достоинством. Ему было страшно, но он не отвёл взгляда.

— Тебе быть в Ратной Думе наместо Голицы, и покуда он в неволе — быть тебе за старшего, а после и подле него. Сбирай карты, чертежи порубежные, изучай пути татарских сакм. Держи совет с Большим Разрядом да с Мстиславским. Отец твой пал в опале, но я зла не помню и гляжу лишь на пользу для державы. Докажи же мне пользу свою.

В глазах Воротынского промелькнула вспышка жгучего понимания и благодарности. Он низко, искренне поклонился: «Не посрамлю, государь».

Воротынский настоящий гений тактики и будущий спаситель Руси при Молодях — утаенном, но наиболее судьбоносном сражении за всю историю Руси, а потом и России. Я вытягиваю его из опалы, показывая, что прошлое забыто. Даю ему Ратную Думу и должность заместителя начштаба. Когда вернётся стальной старец Голица с его железной волей, они вдвоём превратят мою армию в машину войны.

— И ещё. Делам иноземными отныне ведать новому приказу — Посольскому. А во главе его быть Осипу Григорьевичу Непее, коему велено прибыть из Вологды. Он муж бывалый, хваткий, умеет с иноземным купцом речь вести и интерес государственный блюсти не токмо словом, но и весом кошелька. Что до казны… Мало нам казны, что в подвалах лежит, для процветания державы. Нужна казна, что сама себя множит. Боярину Фёдору Сыркову из Великого Новограда повелеваю немедля чинить устроение нового приказа — Государева Ссудного. Пусть сбирает людей, сводит книги, готовит устои. Главу же над ним я поставлю своею рукою, егда время придет.

Непея станет моими глазами и ушами в Европе. Будущий первый посол в туманную Англию — и кто справится с этим лучше, чем вологодский гость, чья голова — что торговая книга, а язык умеет сплетать выгоду и лесть в единый, тугой узел? Бояре-послы годятся лишь для пышных приёмов, где важно лишь чванливо перечислять предков до седьмого колена. Непея же будет говорить с европейцами на единственном понятном им языке — языке прибыли.

Назначение Сыркова — ещё более горькая пилюля для родовитой знати. Купец! Хоть и облечённый боярским саном, но в глазах любого московского столбового дворянина он так и остался торгашом. Назови князя Кубенского «купцом» — и он, не моргнув глазом, выпотрошит тебя кинжалом за такое оскорбление. Но новгородцы — иное племя. Они не стыдятся ремесла, что построило их Великий город. Эти ребята знают счёт деньгам, понимают силу роста и долга, и чуют выгоду так же остро, как гончая чует зверя. Сырков, один из богатейших людей Новгородской земли, должен заложить фундамент того, что я задумал: настоящего государственного банка. Он начнёт собирать воедино денежные потоки, создавать систему ссуд под государево слово, чтобы казна не просто лежала мёртвым грузом в подвалах, а работала, питая армию, стройки и торговлю. Голову же к Банку я прикручу такую, что, уверен, удивятся все.

— Из Пскова, славного каменщиками, выписать зодчего Постника Яковлева. Ему ведать новоучреждённым Приказом Каменных дел. Отныне всякая крепость, всякая церковь, всякий государев терем да строится по единому умыслу и под государевым присмотром.

Я мельком взглянул на церковных иерархов. Их печаль, внезапно проступившая на постных, словно сошедших с икон, ликах, была так же очевидна, как и её причина.

— С севера же, из Сольвычегодска, призвать Аникея Строганова. Ему ведать Приказом Рудознатных дел. — Никого это назначение, как и сам приказ не заинтересовал, не те времена, не те нравы.

Я не сомневался, что эти двое — зодчий и промышленник — справятся с делом лучше любого родовитого воеводы. Они были не просителями тёплых мест, а созидателями.

— А дабы тебе, князь Семён Иванович, было с чем супостата бить, — я посмотрел на своего первого адмирала, пусть и речного, пока, — повелеваю учредить новый, Судовой приказ. Ведать ему не латанием ветхих ладей да стругов, а строением подлинной государевой речной рати. Нужны нам суда, что ходили бы везде, несли тяжкий пушечный наряд и оберегали торговых людей от лихого человека.

Я сделал паузу, обводя взглядом застывшие лица. Миг тишины, плотной, как войлок, повис в палате.

— Поставить же во главе приказа того, как токмо сыщут его и в Москву доставят, Фёдора Колычёва.

Имя ничего не сказало им и они разочаровано выдохнули. Однако мне оно говорило очень многое и я не собирался уступать Церкви этот алмаз. Пусть другие спасают душу в молитвах, этому предстояло спасать Отечество, строя флот. В руках церковников он станет очередным преподобным, чей лик со временем напишут на доске. Под моей же рукой он станет тем, кто откроет России морские пути. Его гений должен служить живому, растущему государству, а не тлеть в тишине кельи.

И если о едва заметном уколе, что я нанёс Церкви, забрав у неё Колычёва, клир мог даже не подозревать, то следующий мой удар должен был прозвучать для них погребальным набатом. Я видел сытые, холёные лица иерархов и связанных с ними бояр-иосифлян — они уже расслабились, полагая, что главные слова сказаны и их интересы не затронуты. Они считали, что буря миновала. Но настоящий шторм был ещё впереди.

Я выдержал долгую, гнетущую паузу, в которой утонули все перешёптывания, давая каждому в палате ощутить вес моего следующего слова.

— И последнее слово мое на сей день, но первое по важности для державы нашей, — мой голос прозвучал твёрдо и гулко, отчеканивая каждое слово, — повелеваю учредить новый приказ, доселе на Руси не бывалый. Приказ Акридный.

По рядам присутствующих прокатился недоумённый ропот, смешанный с любопытством. Акридный? Что за слово диковинное, звучащее то ли как лекарское снадобье, то ли как иноземная ересь? Лица, всех кроме церковников, которые прекрасно знали это слово, выражали полное недоумение. Я позволил им мгновение помучиться, а затем обрушил на них всю тяжесть своего решения.

— Во главе же приказа сего поставлен будет муж учёный, Максим Грек. Коего повелеваю немедля избыть из монастырского заточения, с честью подобающей доставить в Москву и представить пред мои очи.

Вот теперь тишина стала воистину гробовой. Я видел, как лицо Даниила, главного идеолога иосифлян, вытянулось и пошло серыми пятнами. Его, привыкшие благословлять пальцы вцепились в резной подлокотник так, что костяшки побелели. Это был не просто вызов. Это было объявление войны.

— Но прежде, нежели приказ сей к своим прямым делам приступит, глава его, преподобный Максим, сотворит дело куда более насущное и важное для души державы. Ему готовить Вселенский Собор, на коем мы решим все споры и о догматах, и об уставах церковных, и о монастырском землевладении, и о всех делах земских. Помощниками же ему в сём богоугодном и многотрудном деле будете вы. — Мой взгляд медленно прошёлся по рядам и остановился сперва на Фёдоре Мишурине, а затем на Карпове, на лице которого уже расплывалась откровенно злорадная усмешка.