— Уж стянули, почитай, мёртвой хваткой, не лопнет, батюшка! — поспешно заверил князь, но тут же с беспокойством добавил: — А нутро-то как же? Ведь дикий камень вкупе с кирпичом красным прогорит от адского пламени, что три твоих меха вздуют. В неделю сроку в песок жжёный обратится, и осядут стены!

— Оттого и не обратится, что камень от огненной ярости укроет панцирь особый, — я плавно обернулся к старшему ключнику, что переминался у меня за спиной. — Яков! Всё ли справили в точности, как мною наказано было? Заготовили ли порошок?

Яков, обмякнув от облегчения, что вопрос не сулит плахи, торопливо, почти исступлённо закивал. Он указал широким жестом руки на длинные деревянные корыта неподалёку. Там, по колено в густой, серо-жёлтой вязкой грязи, несколько дюжих холопов с остервенением месили босыми ногами плотную массу, похожую на цемент.

— Сладили, великий государь! Сладили, не извольте сумлеваться! По твоему наущению: взяли глины лучшей, огнеупорной, жирной, из Гжельских краёв. Да измололи в муку мелкую старых, калёных кирпичей печных да черепков глиняных, что в брак пошли! Смесили ту крошку жжёную с глиной сырой в долях тобою указанных, воды в меру подлили…

— Имя сей смеси, Яков, — шамот, — перебил я его, чеканя непривычное их уху слово, намертво закрепляя технический термин в их сознании. — Памятуйте все: шамот. Глина сырая, ежели её единую в печь бросить, от жара великого вмиг ссохнется в камень, влагу отдаст и сетью глубоких трещин изойдёт. Оттого и осыплется печь. Крошка же обожжённая — отощителем её наречём — прошла уже крещение огнём, посему не усыхает. Она свяжет мягкую глину намертво, станет ей костяком и лопнуть не позволит.

Я указал рукой внутрь колошника.

— Сим вязким шамотом каменщики днесь изнутри печь обмажут, затирая стены в локоть толщиною. От самого пода каменного до самого колошника верхнего. И как шамот тот закалится от первого нашего огня, обратится он в броню единую. Коя выдержит любой, даже самый адский жар от мехов.

Затем, не давая свите опомниться, я спустился по неровным сухим комьям земли на самый нижний уровень, к широкому, мощному подножию печи.

Здесь, на уровне земли, в толстенной каменной стене-основании зияла огромная, просторная, выложенная правильной аркой прореха. Широкий портал открывал прямой и беспрепятственный вид на идеально ровный, бережно выстланный огнеупорной лещадью и замазанный шамотом толстый под печи.

Свита, спустившаяся следом, замерла за моей спиной в молчании, ожидая моей лекции по устройству печи. Для них она была горшком. В ней должна быть крохотная дырочка для мехов и летка для шлака снизу. А тут — зияющая пещера. Я видел краем глаза, как суровые бородатые мужики переглядываются, не в силах постичь увиденное архитектурное кощунство.

— Государь-милостивец… — робко, с запинкою начал Тихон. — Прореха сия в стене зело велика. В неё и телега пройдёт, не потеснившись! Како же жар печной внутри блюсти? Аль заслон какой железный на петлях могучих приладить? Так ведь оплавится он от бури твоей огненной, потечёт, аки воск! А ежели не затворить наглухо — так весь жар великий вон изойдёт, да уголь с рудою под ноги просыплются! Какая ж то печь?

— Сие, Тишка, не прореха. Сие и есть главный замысел мой, ради коего мы здесь и собрались, — я удовлетворённо похлопал ладонью по гладкому, аккуратно выложенному каменному краю высокой арки. — Выломная грудь. Арка рабочая. Отныне не станем мы ломать да крушить печь капитальную, дабы извлечь из жаркого нутра её крицу выстраданную. Ломать будем лишь стену временную, легковесную.

Я к ним лицом, мой детский голос звучал с силой взмудрённого годами мудреца.

— Егда в печь сию станете слоями уголь да руду класть, арку сию не заслоном кованым затворять будете. Заложите её кирпичом сырцовым, что на солнце сушён, да огня не ведал! И не на раствор известковый класть, что камня крепче, а на глину тощую, с песком вперемешку. И так слепите стену хлипкую, ненадёжную, во всю вышину проёма сего. В стену ту и фурму медную тяжёлую вмажете, что от мехов наших дух огненный понесёт. А пониже фурмы — окошко малое для схода шлака учините, да пробкою глиняной его и заткнёте…

Я сделал плавный шаг к арке, обрисовывая руками перед их лицами грядущий процесс плавки, вписывая им технологическую инструкцию прямо в подкорку.

— И вот, когда плавка многодневная к концу подойдёт, а железо на дне самом, на поду возвышенном, в губку тяжкую спечётся… что тогда? Мужи дюжие ломы стальные, тяжеленные, берут, размахнутся, да со всей мочи богатырской ударят в заплатку ту сырцовую! Глина тощая от ударов тех вмиг прахом рассыплется, стена же временная и хлипкая с грохотом наружу рухнет, печи нимало не повредив! И что же мы узрим? Арка отворена настежь! Жерло свободно! Берёте клещи железные, длиннющие, что на цепях с той стрелы поворотной свисают, — тут я указал им рукой на необычный для этих времён механизм, стоящий к тому же на рельсах из дуба, — заводите внутрь… цепляете крицу раскалённую — и рывком, всем весом навалившись, выволакиваете её на свет божий! Стены печи — целехоньки, свод нерушим, а под огнеупорный из лещади — вовсе цел!

— Батюшки-светы! Угодники праведные! Так ведь сие означает… что покуда мы заплатку новую сырцовую ладить станем, нутро-то печное, шамотное, огненным заревом полыхать не перестанет! Не выстудится до ледяного хлада!

— Воистину так! Верно разумеешь, княже! — с торжествующей улыбкой подтвердил я, вонзив в него одобрительный взгляд. Энергетика процесса уже витала в воздухе. — Мастера клещами крицу выхватят, лики свои загодя мокрыми тряпицами плотно укрыв от нестерпимого жара, и без промедления повезут её по путям дубовым под кузнечный молот. А прочие, доколе нутро печи белым калением пышет да светится… заложат арку новой кладкой из сырца! Щели глиной промажут, фурму медную водрузят на место и тотчас же всыплют в колошник верхний новый уголь ломкий да руду новую отборную! На самые горячие стены! Розжиг долгий отныне не надобен! Вот он — горячий, безостановочный перезапуск

Я не сдержался и с громким, смачным хлопком ударил кулаком по раскрытой ладони. Звук получился резкий, хлёсткий, как щелчок пастушьего кнута, заставив собравшихся вздрогнуть. Эмоции, доселе кипевшие под спудом благоразумия, рвались наружу неудержимым потоком. Восторг первооткрывателя, пьянящее чувство превосходства над этим дремучим временем, азарт игрока, поставившего всё на одну карту, — всё смешалось в гремучий коктейль, что грозил разнести в клочья моё напускное самообладание. Я и не стал с этой бурей бороться.

Слишком часто и по долгу приходилось мне взнуздывать и осаживать это юношеское тело. Гормоны, бьющие мутным фонтаном, внезапные вспышки беспричинной ярости или, наоборот, приступы апатичной тоски — взрослый ум с трудом удерживал в узде эту буйную молодую плоть. Постоянное подавление естественных порывов — верный путь к тому, чтобы хрупкий психический фон пошёл трещинами. А потому в такие редкие мгновения, я сознательно отпускал вожжи. Позволял себе эту бурную жестикуляцию, этот горящий взгляд, эту страсть в голосе, выпуская пар, словно перегретый котёл. Это была необходимая мера, чтобы не перегореть и не сломаться под двойным гнётом — гнётом ответственности и чужого, мятежного организма.

— И так по неразрывному кругу, денно и нощно, без сна и роздыха печи, покуда шамот внутри не осыплется через месяц! Мы сбережём горы угля! Печь будет выплёвывать крицы одну за другой, словно баба блины печёт!

Потрясённая тишина была мне наилучшим и самым честным ответом. Для людей, чьи деды и прадеды выжигали леса, чтобы расплавить ничтожный комок болотной руды, осознали, что производительность тяжкого труда вырастет не в жалкие разы, а на немыслимые, неведомые ранее порядки.

Оставив их осмысливать революционный метод горячего цикла, я не стал терять времени. Развернувшись, я полез внутрь печи, чтобы лично всё осмотреть перед футеровкой, которая также пройдёт под моим надзором.

Скрип рассохшихся, несмазанных деревянных осей старой мельничной телеги стал для Гаврилы Корсакова единственной музыкой и одновременно единственным мерилом времени на долгие, кажущиеся бесконечными недели.