— Силен вол, спору нет, — начал я, указывая рукой на мощную, вздымающуюся горой холку. — Но егда возлагаете вы ему вашу долблёную колоду на выю, куда ложится вся немыслимая тяжесть воза али ряда[4]? На горло. На нежную плоть гортани и жилы кровяные. Всякое усилие, всякий натужный шаг, коим зверь тянет груз, вдавливает ярмо ему прямо в дыхало! Он сам себе удавкою выю давит!

Я обвёл взглядом напряжённые лица свиты. Щетинин нахмурился, явно примеряя сказанное к обозам своего оружейного приказа.

— Оттого и валится вол оземь, едва груз становится воистину тяжек, — я ударил ладонью по старому ярму у ног. — И его уж никаким кнутом не поднять, ибо зверю дыхания не хватает! Вся его тяга пропадает втуне, гибнет по недомыслию.

Я с презрением пнул носком сапога тяжёлую дубовую колоду. Деревяшка, весившая никак не меньше килограмм пятнадцати, с треском отлетела на десяток метров, кувыркаясь в пыли.

По толпе прошёлся испуганный вздох, перешедший в недоумённый ропот. Отшатнулся даже Щетинин, не говоря уже о людях попроще. Никто не ожидал подобной, почти нечеловеческой для семилетнего, хрупкого на вид мальчика, силы. Все взгляды, полные страха, изумления, но и невольного восхищения, были прикованы ко мне.

— Посему слушайте наказ мой: сии старые ярма шейные изрубить топорами на растопку горнов. А наместо них сладить новые. Бумагу!

Лишь только прозвучала команда, из замершей в почтительном молчании свиты бесшумно, словно тени, выступили двое слуг. В три выверенных, почти механических движения они разложили передо мной лёгкий походный столик из полированного ореха на скрещённых ножках. На его поверхности в идеальном порядке расположилось всё потребное: тяжёлая серебряная чернильница с гербом, стопка плотных, почти хрустящих листов голландской бумаги, горсть свежеочинённых гусиных перьев и песочница.

Все, от самих слуг до князя Щетинина, затаили дыхание, ловя каждое движение моей руки. Я небрежно взял перо, обмакнул острый кончик в чернила и, не дав стечь лишней капле, склонился над листом. Под моим пером, движущимся быстро и без единой помарки, на бумаге стал проступать чертёж. Никаких лишних линий, никаких сомнений — лишь чёткая и ясная схема, понятная даже самому простому плотнику.

На бумаге родилось совершенно иное: широкий, искусно выгнутый по форме бычьего лба брус. От его краёв отходили два широких и прочных сыромятных ремня, предназначенных для крепления у самого основания рогов. Ещё несколько уверенных штрихов — и я добавил подкладку из толстого войлока, дабы дерево не натирало кожу, показав, как именно оно должно прилегать к черепу, передавая тягловое усилие напрямую на мощный скелет животного. Эта до гениальности простая конструкция именовалась лобовым или испанским ярмом.

— Сладить по сему образцу! — я протянул чертёж остолбеневшему Тихону. — Десяток для почину.

Решив закрепить чертёж с живым пособием, подозвал его к волу и начал объяснять.

— Вол не грудью тянет. Он затылком упирается. В сей упряжи вся его сила бычья, весь костяк от хвоста до темени единым рычагом сработает! Меж ним и грузом боле не будет хрипящего горла. В ярме сём лобовом скотина не задохнётся вовек, а тягловое усилие её на треть, а то и вполовину возрастёт. Боле тяги — меньше кнута. Уразумел ли?

— Уразумел, государь-батюшка! — восторженно закивал Тихон, хлопая себя по ляжкам, внезапно осознав всю простую и безжалостную гениальность решения. — Экая премудрость! До такого век не додуматься! Лбом-то, лбом упираться… Воистину речешь, вся сила бычья в рогах!

Оставив его переваривать это анатомическое откровение, я развернулся и шагнул под своды шатровой крыши манежа. Здесь, в центре ровного, утрамбованного до состояния камня земляного круга диаметром ровно в десять метров, возвышалось то, ради чего я пришёл сюда сегодня.

Главный привод. Сердце завода.

Из самого центра земли, словно колонна древнего храма, поднимался колоссальный, вертикально установленный дубовый столб толщиной в сантиметров сорок. Комлевой, высушенный дуб. На высоте двух метров от земли к нему, подобно гигантскому деревянному зонту, намертво крепилось большое цевочное колесо. Его размах потрясал воображение человека шестнадцатого века — четыре с половиной метра в диаметре это немало даже в иные времена.

Я подошёл вплотную к деревянному колоссу.

— Сказывай, Тишка. Всё ли по чертежам моим, до последней зарубки учинено?

Тихон подоспел следом, с благоговейной гордостью поглаживая ладонью отполированное дерево центрального вертикального столба.

— Всё сотворено, государь-батюшка, черта в черту, как по-писаному! Столб сей осевой в основании своём кованым стальным штырём венчан, дабы не щепился. Опирается же штырь тот в чашу чугунную, по слову твоему отлитую. Чаша же та в камень-основание на полторы меры* вглубь вмурована! И залили мы её всклянь салом свиным, с дёгтем вперемешку вытопленным. Крутится столб сий, аки по гладкому льду, без единого скрипа да натуги.

Я придирчиво осмотрел конструкцию снизу. Подшипник скольжения был сделан примитивно, но на века. Для низкооборотистых тяжеловесных механизмов, не ведающих сумасшедших центробежных сил, густая смесь животного сала с дегтем — идеальная, выверенная веками смазка, не вымываемая влагой и не коксующаяся от трения.

Убедившись в прочности основания, я задрал голову, переводя взгляд выше, на исполинское зубчатое колесо, нависающее над нашими головами плотной деревянной тучей.

— Из коего древа зубья тяговые резаны? И счетом их колико? — спросил я, при этом не поленившись начать считать их лично.

— Из граба комлевого тесаны, государь! Тверже того древа во всей Москве ныне не сыскать. Лучшие топоры об него притупили, клинья изломали, покуда тесали да в размер выгоняли! А числом их ровно семьдесят два. Как на чертеже и наказано было. Вколочены в обод намертво, насвозь пробиты да дубовыми клиньями расклинены! Вовек не вырвет!

— Добро, — коротко кивнул я, перепроверив слова старосты плотников, и направился к самому краю утоптанного манежа, туда, где мощные зубья большого колеса входили в тесное зацепление с исполнительным механизмом.

Здесь, надёжно закреплённый в мощных, перекрещенных деревянных станинах, прорубаясь сквозь бревенчатую стену, тянулся внутрь кузницы толстый горизонтальный вал. На самом конце этого вала, прямо под убийственным давлением зубьев колеса, была ювелирно насажена «баклуша» — малая зубчатая шестерня.

Я повернулся к остальным сопровождающим, которые с приоткрытыми ртами, забыв обо всём, разглядывали переплетение дерева и железа.

— Вникайте в цифирь и уряд[5], ибо таких рядов нам надобно сотни и сотни, — сказал я, указывая на зубчатую передачу. — Вол для урядника[6] есть главный помощник. Одно лишь худо: скотина сия упряма, хоть силой и велика, да зело тихоходна. Тяжек у быка шаг, оттого и скорость его — менее меры в миг[7]. На круге сём манежном, обойдя его весь по краю, две пары волов учинят едва ли полтора оборота за резу[8]. Скорость ничтожная.

Я обвёл взглядом свиту, слушающею меня, как заворожённого.

— Ежели силу от того столпа вращающегося напрямую взять да в кузню завести, то меха наши печные воздыхать станут реже, нежели старец на одре смертном. А молот будет ударять дважды за резу всего. Этак крица льдом изойдёт, покуда из неё шлак выбьешь.

Те кто понимал в этом, тут же согласно закивали.

— Зрите же на шестерню малую, на баклушу сию, — я постучал пальцем по брусу, прижимающему вал. — Колико в ней зубьев посажено?

— Дюжина, государь. Ровно два-на-десять шипов грабовых сосчитал, — быстро ответил один из дьяков Строгонова.