Пелагея замерла, неверяще глядя на сына.

— Государевы? Господи…

— Слушайте меня в оба уха, — Гаврила схватил мать за плечи, приводя в чувство. — Город берёт бояр в осаду. Ворота сейчас запрут наглухо. Останемся здесь — сдохнем с голоду вместе с ними, а то и Клим со злобы прирежет, за то что под государев полк уйти должны. Уходим. Сейчас же! Берите только узелки, бросайте тряпье!

— Дык куда ж мы⁈ — слезы брызнули из глаз Пелагеи.

— Главное уйти с подворья, там видно будет!

Он подхватил на руки Ваньку. Илюшку, бросившегося к нему, толкнул обратно к Дуне.

— Держись за сестру крепко. Матушка, за мной след в след.

Они выскользнули из клети. Во дворе творилось сущее светопреставление. Со стороны главных ворот раздался оглушительный, тяжелый удар — это огромный дубовый засов с лязгом лег на кованые скобы. Тут же снаружи, словно прибой бьющий в скалу, накатил многотысячный рёв. Осада началась.

— Кто там бегством спасается⁈ А ну стой, холопье мясо! — раздался сзади визгливый крик.

Гаврила обернулся. В десяти шагах от них стоял приказчик Клим. В одной руке он сжимал тяжелый арапник с вплетенным свинцом, в другой — тесак. Его поросячьи глазки злобно сузились, узнав должников.

— Корсачий выродок… — Клим сплюнул в грязь. — Сбежать удумал под шумок? Князь велел всех на стены гнать, камни таскать! А ну марш обратно в хлев, не то я тебе сейчас брюхо вспорю!

Пелагея тихо вскрикнула, закрывая собой Дуню.

Но Гаврила не попятился. Он опустил братишку на землю. Медленно, не отводя взгляда от приказчика, поднял правую руку, демонстрируя костяной шибаток на большом пальце. Глаза молодого воина, лишенные и тени былой рабской покорности, смотрели с холодной, степной безжалостностью.

— Кабала изорвана государевым словом, Климушка, — тихо, но так, что приказчик вздрогнул, произнес Гаврила. — Я сын боярский, государев ратник. Шагнешь ближе — сам тебе глотку вырву.

Клим, привыкший к покорности забитых людей, на мгновение опешил от этого ледяного спокойствия и уверенности. Этой секунды Гавриле хватило.

— В щель! Быстро! — рявкнул он матери.

Пелагея, протолкнув в дыру в заборе Дуню и Илюшку, подхватила Ваньку и сама с трудом пролезла наружу. Гаврила шагнул следом.

Клим, опомнившись, взревел и кинулся к нему, взмахнув тесаком. Но Гаврила не стал убегать. Он резко подался вперёд, перехватывая занесенную руку приказчика за запястье своей огрубевшей от тяжелой работы пятерней, и с силой, вложив весь вес тела, крутанул её на излом. Клим истошно завыл, выронив тесак, и рухнул на колени в конский навоз.

Не тратя больше на него ни секунды, Гаврила скользнул в щель забора.

Они оказались на крутом, скользком от талой глины склоне оврага Судки. Снизу ревела вода. Цепляясь за голые кусты и корни деревьев, обдирая ногти, они начали тяжелый спуск, уходя всё дальше от осаждённого двора.

Выбравшись наконец на противоположную сторону оврага, на дальнюю границу пушкарской слободы, они остановились перевести дух.

Гаврила оглянулся. Брянская крепость на Покровской горе и высокие терема удельной знати, обнесённые тыном, возвышались над городом. Теперь они были окружены плотным, черным кольцом посадского люда. В лучах бледного весеннего солнца зловеще поблескивали сотни вил, топоров, самострелов, ручниц и рогатин. Шумная, беспощадная народная осада замкнулась. Никто не выйдет оттуда, пока не склонит голову перед предначертанным из Москвы порядком.

Юноша обернулся к своей семье. Растерянная, перемазанная глиной мать. Жмущиеся друг к другу грязные, испуганные дети. У них не было ни еды, ни теплой одежды, ни крыши над головой. Но в их глазах зажглось нечто новое, чего не было там долгих три года. Свобода.

Гаврила Корсаков тяжело вздохнул, поправил на плече узелок с их жалкими пожитками и погладил большим пальцем гладкую кость дедовского кольца.

Гаврила не повёл семью в московскую сторону сразу. Без еды, без тёплой одежды и хоть какого-то средства передвижения мать и младшие не одолели бы по весенней распутице и пары десятков вёрст. Скрывшись в зарослях голых кустарников Нижнего Судка, он повёл их по крутому, раскисшему склону к дальней окраине одной из слобод.

Здесь, завалившись на один бок, стояла почерневшая от времени изба Игната — того самого старого пушкаря с деревяшкой вместо левой ноги, чей зычный голос не дал посадской толпе залить Брянск кровью.

На глухой стук в дверь ответил скрип засова. На пороге возник сам хозяин — кряжистый, седобородый, от которого густо пахло кислой овчиной, дёгтем и застарелым запахом уксуса. В руках он спокойно, но крепко держал тяжёлый клевец.

Увидев на пороге измазанного в глине юношу с костяным шибатком на пальце и жмущуюся позади него Пелагею с детьми, старик опустил оружие.

— Корсакова порода, — хрипнул Игнат, отступая вглубь избы. — Заходите, неча на ветру стыть.

Когда семья, отогреваясь у жарко натопленной печи, хлебала пустые по ранней весне, но горячие щи, Игнат сидел на лавке, вытянув свою культю. Он знал отца Гаврилы. Более того, именно благодаря Семёну Корсакову старый пушкарь остался жив в той страшной стародубской мясорубке.

Осада стародубской крепости и всех её защитников началась задолго до того, как гетман великий коронный Ян Амор Тарновский и гетман великий литовский Юрий Радзивилл, прозванный за свои полководческие дарования Геркулесом, смогли соединить свои полки с войском киевского воеводы Андрея Немировича. Первыми к Стародубу подошли, отряды киевского воеводы и точно саранча, опустошили его окрестности.

К вечеру небо над крепостью затянулось багровым маревом — горели посады и слободы, выжженные дотла вражеским авангардом. Упиваясь лёгкой победой, Немирович был уверен, что дым и пламя сломили дух осаждённых, и беспечно раскинул свой стан, готовясь к неспешной осаде.

Но первый воевода крепости, князь Фёдор Васильевич Овчина-Телепнев-Оболенский, не был из тех, кто привык покорно ждать смерти за бревенчатыми стенами. Стоя на самой высокой башне детинца, он вдыхал горький запах гари и смотрел на суету во вражеском стане. Он видел спесь киевского воеводы, его уверенность в том, что защитники забились в свои норы, как перепуганные лисы. Именно на эту спесь и рассчитывал князь. Под покровом ночи, когда литовцы, отпраздновав первый успех, ослабили дозоры, в крепости беззвучно отворились ворота.

Ещё до первых петухов осаждённые воины совершили дерзкую и отчаянную вылазку. Контрудар, который лично возглавили воеводы Овчина и Андрей Левин, оказался подобен удару молнии. Слитный, яростный рёв вырвался из сотен глоток, и поместная рать неудержимой лавиной обрушилась в напуске, на сонный лагерь. Нападавшие, застигнутые врасплох, дрогнули, смешались, не успев ни схватиться за оружие, ни построиться в боевые порядки.

Паника, словно зараза, мгновенно охватила отряды киевских бояр, земян и шляхтичей, составлявшие основу посполитого рушения Киевской земли. Не сумев организовать даже подобия обороны, они в беспорядке катились назад, бросая на поле боя не только стяги и оружие, но и всю свою осадную артиллерию.

Гарнизон одержал полную и безоговорочную победу, захватив неслыханно богатые трофеи. В плен попал сам командующий наёмной пехотой и артиллерией, «человек королевский» Суходольский. Вместе с ним захватили почти полсотни вражеских пушкарей-пищальников, а главное — сорок пушек со всем боевым снарядом к ним. Все трофеи и знатных пленников воевода Овчина незамедлительно повелел отправить в Москву как живое свидетельство победы.

В той жестокой сече и лишился ноги Игнат. Он, вместе с двумя товарищами, поддерживал вылазку со стены, ведя беспрестанный огонь из своей тяжёлой затинной пищали. В пылу боя, когда раскалённый ствол уже едва выдерживал нагрузку, грянул очередной выстрел — и в следующий миг пищаль разорвало с оглушительным грохотом. Чудовищный взрыв убил обоих помощников на месте, а самому Игнату раздробило левую ногу в кровавое месиво. Он один из всего расчёта остался в живых.