Я подошёл к Щетинину, всё ещё, на показ, утиравшему глаза широким рукавом.

— Княже, к исходу седмицы сей да будут здесь первые курганы, обмазанные глиной и испускающие смрад серный.

Получив заверения, что всё будет исполнено, я повернулся, плотнее запахивая лёгкий кафтан, и в сопровождении безмолвных жильцов начал свой путь обратно, вверх по склону к воротам Кремля. Первая, самая грязная и незаметная, но самая важная шестерня гигантского маховика индустриализации Руси со скрежетом пришла в движение.

Те три дня, что ушли у князя и его людей на послойную загрузку отмытой рудой и последующий розжиг всех подготовленных обжиговых ям, я посвятил почти непрерывной работе с мастерами-краснодеревщиками. Ибо именно для плотников и столяров предназначались первые настоящие инструменты, что должны были родиться из гудящего пламени плавильных печей, что затевались на берегу Неглинки.

Я велел собрать их в просторной, залитой светом палате — лучших, самых толковых и опытных, чьи руки привыкли чувствовать дерево как самих себя. Тех, кто создавал шедевры деревянного зодчества, что радовали глаз повсюду в Кремле.

Я понимал, что традиционный путь, литьё по выплавляемым восковым моделям, несмотря на всю свою древность и кажущуюся надёжность, для моих целей не годился. Он был слишком причудлив, медлителен и давал на выходе штучный, уникальный товар. А мне требовался поток.

Мой замысел был прост: навсегда порвать с эпохой единичных, неповторимых изделий, где каждый искусник часами, а то и днями, лепил из податливого воска свою единственную в мире деталь. Такой подход хорош для изготовления княжеских кубков или окладов для икон, но он был губителен для того, что я задумал.

Державе, готовящейся к стремительному рывку, нужны были не произведения ювелирного искусства, а сотни и тысячи абсолютно одинаковых, взаимозаменяемых, отлитых по единому стандарту тяжелых бронзовых и чугунных частей. И для этого требовался иной метод — стержневая формовка.

Вместо хрупких восковых лепочков, уничтожаемых при первой же отливке, я предложил им создавать многоразовые деревянные «негативы» — стержневые ящики. Прочные, выверенные до последней черты, состоящие из двух идеально подогнанных половинок. Сложил их, забил внутрь формовочную смесь, уплотнил, разобрал — и вот она, готовая пустотелая форма, ждущая раскалённого металла. Одна такая форма могла пережить десятки, если не сотни, отливок, рождая на свет вереницу совершенно идентичных деталей.

Этим мастерам, привыкшим к уникальности своего труда, предстояло стать первыми, кто создаст инструмент для массового производства, но начать им предстояло с тренировки на мягких породах дерева. Под моим пристальным наблюдением.

Пока что давать мастерам в руки морёный дуб, что уже начали свозить со всех концов государства, было бы непозволительной роскошью и откровенной глупостью. Этот почти окаменевший, пролежавший в болотах столетия чёрный материал, доставленный на подводах, что скрипели под его неимоверной тяжестью, был твёрд как железо и хрупок как стекло.

Его нельзя было просто так тесать или скоблить; он требовал совершенно иного подхода и иного, закалённого инструмента, которого у нас пока попросту не существовало. Я не поскупился, даже повелел разобрать пару массивных столов из трапезной Теремного дворца, чьи столешницы были вырезаны из цельных плах такого дуба, но всё это богатство пока лежало в стороне, под навесом, ожидая своего часа. Отдать его сейчас в руки мастеров означало бы обречь и людей на бесплодный, изматывающий труд, и бесценный материал на неминуемую порчу.

Для начала им предстояло освоить куда более податливое, но всё же крепкое и честное дерево — обычный, выдержанный дуб. Под его обработку уже был отведён длинный навес. Воздух здесь был густо пропитан терпким, пьянящим запахом свежей стружки, а над головой стоял непрекращающийся деловитый стук деревянных киянок по рукоятям стамесок и сухой, резкий скрип резцов, вгрызающихся в упругую древесину. Это была совсем не тихая и вдумчивая работа с мягким воском; здесь требовалась недюжинная физическая сила, точность глазомера и твёрдость руки, которую ещё предстояло набить.

И я был вместе с ними. Оставив на время все некритичные дела, я приходил сюда, подпоясывал рубаху и, наравне со всеми, брал в руки инструмент, вырезая из дубовой заготовки половинки будущего стержневого ящика.

Я делал это не только для того, чтобы на собственном примере обучить людей основам нового для них ремесла. Была и другая, куда более веская и личная причина: мне нужно было заново приручить это тело, согласовать безграничные знания разума с вполне осязаемыми пределами имеемых мышц. Моя голова помнила всё до мельчайших движений, но эти руки пока ещё не стали по-настоящему руками мастера. Каждое нажатие на резец, каждый удар киянки был шагом к этому единению, калибровкой, в ходе которой воля и движение сливались в одно неразрывное, безошибочное целое.

Я наблюдал за собранными людьми и видел в их глазах усердие, а в руках — талант. Это были лучшие резчики по дереву и кости, которых только можно было сыскать на Руси, способные сотворить из липы или самшита настоящее чудо. Но их искусство было искусством художника, а не инженера. Они мыслили образами и искали красоту, а я требовал от них абсолютной, бездушной точности, чуждой их ремеслу. Поэтому доверять им окончательную доводку самых ответственных деталей я пока не мог и был готов делать всё собственноручно. Ошибка даже в пару миллиметров здесь была недопустима; она означала не просто досадную неаккуратность, а брак, который подведёт в самый решающий момент.

А им, как только закалённый инструмент для морёного дуба будет готов, предстояло оттачивать руку на куда более грубых, но не менее важных вещах. Они будут вырезать формы для чугунного литья, и эта работа станет для них лучшей школой. Список необходимых для державы изделий велик: чугунные котлы, дешёвые и прочные сковороды, и, конечно же, нескончаемая череда того, что требовала армия, но чего пока что и в помине не было — круглые, как на подбор, пушечные ядра, картечь для орудий, корпуса для ручных гранат и многое, многое другое. Так что без дела люди сидеть не будут, работы хватит на годы вперёд.

Князь Щетинин, пришедший отчитаться, нашёл меня под широким навесом, в самом сердце плотницкой артели. Воздух здесь был густым, пропитанным терпким ароматом свежей стружки и тем особенным запахом энтузиазма, который источают люди, нашедшие дело по душе. Вокруг меня, на верстаках и прямо на утоптанной земле, лежали заготовки, инструменты и горы золотистых кудрей, сошедших из-под стамесок и рубанков.

Мои новые ученики с благоговением взирали, как в моих руках рождается из дерева то, что станет образцом для их будущей работы — идеальная мастер-модель, выверенная до долей миллиметра. И каждый из них уже мысленно слагал хвастливую повесть для внуков о том, как сам государь не гнушался стоять с ними плечом к плечу, обучая ремеслу и делясь тайнами мастерства.

Вся эта кипучая деятельность разворачивалась в субботний день, когда по всем церковным канонам следовало предаваться покою и молитве. Но здесь на подобные условности не обращал внимания никто. Если уж сам избранник Божий, их государь, трудится не покладая рук, то и простым смертным не престало праздно отдыхать, отлынивая от дела государственной важности.

В моих же планах, расписанных на годы вперёд, отдавать каждый седьмой день во власть религиозных предрассудков было непозволительной роскошью, граничащей с преступным расточительством. Слишком многое предстояло сделать, слишком мало было времени. Так что пока — работа без оглядки на календари и праздники. Пусть привыкают к новому ритму жизни, где высшей добродетелью является усердный труд, а не праздное шатание.

Они и слов-то таких — «выходной» или «отпуск» — в жизни своей не слыхали, живя от одного церковного праздника до другого. Ничего, придёт время, и я сам дарую им официальный день для отдыха, но только тогда, когда маховик державы раскрутится на полную мощь.