— А с кожей-то как быть, государь? — Тут же спросил Игнат, порадовав меня. — Она ведь от жара да от натуги таковой денно и нощно в три дня рассохнется, трещинами пойдёт, да ветер наружу травить примется!

— Кожу сию обработали, как мною наказано было? — я взглянул на Тихона.

— Так и есть, государь-батюшка! Люди твои измаялись донельзя! В чанах с кипятком ворвань смрадную варили — жир рыбий, да воску пчелиного туда же щедро клали для вязкости. И в том вареве горячем кожи бычьи толстые трое суток мочили, покуда те насквозь зельем не пропитались. Дух ныне в кузне такой, что святых вон носи, зато кожа стала туга, словно пузо сытое! Вода с неё скатывается, не гниёт она и не сохнет даже в самую сушь!

— То не смрад, Тишка. Так пахнут великие свершения, — поправил я многословного артельного. Гидро- и аэро-изоляция сыромятной кожи ворванью с добавлением воска — надёжная технология, дожившая до изобретения синтетики. Эти меха, дублёные рыбьим жиром, прослужат годы, не пропустив ни молекулы сжатого воздуха сквозь поры.

Я подошёл вплотную к среднему гигантскому меху и пнул сапожком его нижнюю, массивную дубовую доску.

— А затворы нутряные? По моему ли чертежу сотворены? — бросил я короткий вопрос.

— «Мудрёные лепестки», как твоя милость их нарекла, государь, — вновь закивал Тихон, радуясь, что сделал всё без изъяна. — В доске нижней, что ходуном ходит, два оконца долотами прорубили. А изнутри, с тылу, прикрыли их лоскутами кожи, самой мягкой да толстой. Прибили гвоздями токмо за край верхний, дабы висели вольно. Коли шатун мех долу тянет, нутро его ширится, пустеет, а воздух из кузни тем же часом внутрь всасывается, кожаный язык отворяя! Оконце настежь — и мех вмиг полон духу! А как шатун доску ввысь толкнёт да мех сожмёт — воздух внутри сгущается, давит на лепесток со страшной мощью, намертво припечатывая кожу к древу да щель затыкая! Ходу назад ветру нет и не предвидится, путь ему токмо один — в сопло печное! И ни единой пружины железной, ни тяги хитрой не надобно! Завсегда само всё отпирает и наглухо запирает ветром!

Дьяки, князь и ключники слушали кузнеца с распахнутыми ртами. Простейший обратный лепестковый клапан, работающий на разнице давлений, в шестнадцатом веке казался им вершиной недостижимого колдовства. Физика вакуума и избыточного давления, работающая автоматически, без человеческого крика и дёрганья за верёвки, с треском ломала их привычные шаблоны.

— Добро. Сие есть непрестанное дыхание огня, — оборвал я их восторженные перешёптывания и зашагал вдоль трансмиссионного вала дальше, в самую глубокую, затенённую часть кузницы.

Здесь, на исполинской, врытой в землю на два метра деревянной раме, был смонтирован механизм, от одного угрюмого вида которого неискушённого человека бросало в холодную дрожь.

Это был хвостовой рычажный молот.

Массивная стальная чушка — тяжеленный боёк весом шестьдесят килограмм — была насажена на конец кряжистого дубового рычага-ратовища, обхваченного стальными кольцами. Этот тяжёлый брус покоился на центральной горизонтальной оси, закреплённой в станинах, так что тяжёлый кованый «нос» молота мог взлетать к стропилам крыши и падать вниз, подобно гигантским разрушительным качелям.

Но самое интересное располагалось с другой стороны оси вращения — там, где брус выдавался назад, образуя длинный, окованный стальной полосой «хвост».

Именно прямо над этим хвостом вращался наш главный, разогнанный шестернями горизонтальный вал.

Ключник Яков, напряжённо вглядываясь в хитросплетение дерева и металла, нахмурил кустистые брови в мучительном недоумении. Человек, всю жизнь ведавший амбарами, сейчас отчаянно пытался постичь мой инженерный замысел. Он сделал несмелый шаг вперёд.

— Государь великий… дозволь слово глупое молвить, — он почтительно, до хруста в пояснице склонился. — А где ж… шестерни? Иные, дабы молоту сему прыти придать?

— И на что ж они тебе понадобились, ключник? — я чуть приподнял бровь, внутренне наслаждаясь моментом лекционно-технической истины.

— Помилуй, государь-батюшка! — Яков всплеснул мозолистыми руками. — Ты ж сам давеча изволил мудро ректи: вал сей от волов кружится десять раз за единую резу. Стало быть, ежели кулак один на валу сём поставить, молот пудовый ударит ровно десять раз за резу. Токмо раз в шесть долгих счётов! Коли кузнецы вынут крицу багровую, горячую, на наковальню выложат, да станут бить её так редко, с промедлением — она ж охолонет в мёртвый камень, покуда шлак из неё выбьют да соки выдавят! Железо не сварится в единый ком, а паскудно растрескается под бойком! Надобен второй ворот, да шестерни новые, зубчатые, дабы вал молота крутился шибко, аки веретено у пряхи! Дабы ковал часто!

Среди свиты пронёсся согласный, одобрительный шепоток. Яков изложил средневековую логику механизации безупречно. Скорость вращения нужна для частоты ударов.

Я краешком губ улыбнулся. Улыбка вышла кривой и жутковатой на моём всё ещё исхудавшем, мальчишеском лице, но в ней сквозило одобрение тому, что он перестал бояться спрашивать непонятное вопросы.

— Заруби себе на носу, Яков, — произнёс я тихо, но так, что все разом замолчали. — Всякая лишняя шестерня из дерева в снасти тягловой — есть потеря силы кровная. Есть скрип лютый, трение неистовое, щепки, летящие во все стороны, и лишние вёдра дёгтя на смазку каждодень. Паче того, зубья малой шестерни, вращающей вал молота, при каждом падении бойка будут ловить удар обратный, жесточайший. Их сорвёт, вырвет с корнем в первый же час ковки. Приумножение скорости здесь, на стане ударном — зло неминучее.

Я подошёл вплотную к валу, высоко возвышающемуся над расплющенным хвостом молота, и звонко, по-хозяйски похлопал ладонью по массивному, намертво насаженному на ось круглому дубовому барабану.

— Не резвость вала мне надобна, Яшка, — молвил я. — Но частота ударов неумолимая. Зри на сей барабан. Внимательно зри.

— Колико клыков в нём вбито? Сочти вслух! — велел я.

— Един… два… три… — Яков водил узловатым пальцем по воздуху, — шесть! Ровно шесть железных клыков выставлено, государь!

— Счёт, Яшка, есть наука простая да спасительная. Вал наш долгий, баклушей на улице подстёгнутый, десять оборотов в резу свершает без перемены. На нём едино сидит барабан. А в нём — шесть кулаков. Десятью шесть — шестьдесят и будет. Уразумел? Что ни миг, единый из кулаков сих со страшной силой на окованный хвост молота давит. Хвост идёт долу. А тяжкий, железный нос взлетает к самой крыше. Затем кулак срывается с хвоста… и вся тягость обрушивается на крицу долу со всей мощью, коей земля к себе тянет! Шестьдесят страшных, сокрушительных ударов в резу! Что ни миг — то бум!

Я сжал кулак.

— И удар выходит мерный, ровный, убийственно-сокрушительный. За сорок таких ударов мастер выжмет из губки-крицы весь шлак, покуда она в клещах белым слепящим калением сияет! Сварится она в плотный укладный слиток, и потемнеть не поспеет! И для сей дивной прыти — ни единой лишней, хлипкой шестерни из дерева! Одна лишь чистая, неодолимая мощь.

Свита благоговейно и сдавленно молчала, осмысливая смертоносное изящество и простоту этой механики. Даже боярин Шигона смотрел на молот с благоговением.

Но я ещё не закончил свой урок. Я шагнул чуть в сторону от кривошипов кулачкового барабана и указал тонким пальцем на ещё одно массивное, откровенно пугающее сооружение, насаженное на тот же самый горизонтальный вал в нескольких ступнях в стороне от молота.

Мы подошли к исполинскому, невероятных размеров дубовому колесу, в три метра диаметром, почти достающее до самой земли. По его внешнему ободу, намертво стянутому тремя кованными бандажами, были в специальные, глубоко прорезанные пазы плотно вложены и прикручены десятками длинных болтов грубо тёсаные булыжники и тяжёлые, отлитые из чернового свинца, бруски-пластины. Вся эта жуткая вращающаяся махина весила никак не меньше полутонны.

— Что за колесо-зверь пред нами, государь-батюшка? — осмелился подать голос Игнат, которого перспектива стоять рядом с этой штукой явно не радовала. — Жернов ли мельничный приладили? К чему он в кузне нашей, нешто зерно молоть помышляем, покуда железо стынет?