Крупное, изрезанное шрамами лицо Кубенского расслабилось, он облегченно, шумно выдохнул, но я тут же поднял палец, останавливая его благодарный поклон.

— Но ведай же: дворовую стражу и жильцов я у тебя отымаю, сие отныне вотчина дворцового воеводы Михаила Семёновича Воронцова. Зато на твои могучие плечи радение ляжет о прокорме и снабжении всего того воинства и приказного люда, коих я ныне на службу призвал. И отныне кормить будешь не токмо мой двор, но и все приказы, и полки, что в Москве стоят.

Кубенский поперхнулся воздухом. Его глаза округлились, когда он попытался осознать немыслимые масштабы этой логистической задачи — тысячи новых ртов, сотни пудов зерна и мяса ежедневно. Лицо его побагровело, но он поспешно, почти панически поклонился, не смея возразить. Следом не забыл вскочить и Воронцов.

— Приказом Конюшенным, государевыми конскими заводами, обозами и поставкой ратных коней, но без полку Государева, ведать отныне будет Иван Григорьевич Очин-Плещеев.

Пожалуй, на это назначение последовала самая бурная, хоть и немая реакция присутствующих. В глазах родовитых бояр отразилось откровенное недоумение и злость. Они думали, что самый высший придворный чин я отдал Горбатому-Шуйскому, вместе с полком, но не тут-то было. Я разделил должность, отдав почётный сан нетитулованному выскочке.

— И о тебе я не забыл, княже, — я обратился к Овчине-Телепневу-Оболенскому, который, услышав о передаче его бывшей должности безродному Плещееву, было помрачнел, как грозовая туча. — Место твое — у стремени моего. Вручаю тебе Стременной Стяг. Моя личная тяжкая конная дружина, мой последний довод в сече, в подчинение коей помимо Стремянного полка, тако же и Государев полк Горбатого входит и Опричный Государев полк.

Лицо Овчины мгновенно преобразилось. Он расцвёл, глаза его хищно блеснули, и он медленно обвёл взглядом всех вокруг, будто говоря, что за меня он любого из присутствующих голыми руками на части порвёт.

Я перевел взгляд на молодого, но уже известного своей непреклонной суровостью мужчину.

— Иван Васильевич Шереметев, коего Большим кличут.

Шереметев смотрел на меня, прямой как натянутая тетива, не выказывая ни раболепия, ни спеси. Лицо его было строгим, почти монашеским, словно высеченным из камня.

— Тебе вверяю приказ Губной. Все разбои, татьбы, душегубства и суды по ним вне Москвы — отныне в твоем ведении. Карать будешь лиходеев, не взирая на род их. Аще и князь на большаке душегубством промышлять станет — вздернешь на древе наравне с последним татем, и ответ держать будешь лишь предо мною.

По рядам бояр прошёл едва слышный, но полный ужаса вздох. Шереметьев уже успел заработать себе авторитет честнейшего, но при этом жёсткого человека.

— Боярин Фёдор Иванович Карпов. Повелеваю тебе быть главою Приказа Челобитного. Всякая челобитная от простого люда, от смерда до гостя, что на произвол боярский али дьячий подана будет, — к тебе на стол да ляжет. Буди моими ушами, дабы слышал я плач всякого обиженного.

Ни на секунду не усомнившись в выборе, я повернулся к человеку, который всё это время оставался безмолвной, пугающей тенью за престолом. Сначала отца, а теперь и моего. Я чувствовал, как взгляды князей и бояр косятся на него с плохо скрываемым, почти животным страхом.

— Ведаете вы все Ивана Юрьевича, — сказал я ровно. — Отныне нарекаю его моим доверенным и ближним стряпчим. Отселе ни одна грамота, ни одна челобитная, ни один извет тайный не ляжет на стол мой, минуя рук его. Никто из вас не переступит порога опочивальни моей или светлицы без его на то дозволения. А кто покусится обойти Ивана Юрьевича, дабы шепнуть мне на ухо, — тот говорить будет с гневом моим.

Вдоволь проанализировав реакцию на мои слова, я посмотрел на старого, преданного человека, сидевшего поодаль от вельмож.

— Иван Игнатьевич Безубцев. Служил ты и отцу, и деду моему, а ныне и мне с самых пелен служишь. Чин Постельничего — твой по праву верности. Ключи от опочивальни, вся ближняя челядь и спальники — и впредь да будут под рукою твоею. Главою своею ответствуешь за мой сон и покой.

Старик Безубцев, утирая рукавом кафтана проступившую на морщинистых щеках слезу, молча поклонился до самой земли.

— Яков Андреевич Салтыков! Тебе отныне ведать приказом Ямским. Твоим радением да будут все дороги, шляхи, мосты и гоньба ямская по всей Руси. Дабы гонцы мои летели борзее ветра, а обозы не вязли в распутице.

Салтыков коротко, по-деловому поклонился.

Я указал рукой в дальний, тёмный конец стола, где сидели те, кто до сей минуты, вероятно, считали себя случайными гостями. Я увидел, как паника отразилась на лицах двух людей, которых я выдернул из безвестности.

— Иван Михайлович Висковатый!

Молодой подьячий, белый как полотно, дёрнулся было вскочить, но ноги его не слушались. Я жестом остановил его суетливые движения. Князья смотрели на него с нескрываемым омерзением и недоумением.

— Отныне ты не подьячий, но глава Приказа Гостиного. Вся торговля, окромя московской, весь мыт, все пошлины и сношения с гостями заморскими и нашими — в твои руки даю. Учини так, дабы казна пухла от сребра, а иноземцы торговали по нашей воле, а не по своей прихоти. Печать Думы тебе не указ. Подсуден ты токмо мне единому.

В палате раздался тихий, свистящий вздох всеобщего изумления. Я увидел, как даже обычно невозмутимый Мстиславский побледнел. Отдать всю немосковскую торговлю и таможни безродному писарю⁈ Это было неслыханно для Руси.

— Иван Григорьевич Выродков!

Молодой отпрыск сына боярского, сидевший рядом с Висковатым, весь напрягся, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на меня распахнутыми, горящими глазами, в которых смешались страх и отчаянная надежда.

— Тебе в ведение вверяю Пушкарский приказ. Государев наряд, зелейные мельницы, туры осадные, затинные пищали всех градов, их литье, снабжение и учение пушкарей — отныне да будет то твое радение.

Я на мгновение прервался, ощущая, как раскалённый добела металл политической воли начинает плавить тонкие и хрупкие схемы моего юного мозга. Десятки лиц, сотни возможных реакций, тысячи нитей последствий, которые необходимо было просчитать, — всё это сплеталось в один тугой, болезненно вибрирующий узел прямо за моими глазами.

Необходима была передышка, микроскопическая пауза, чтобы дать биологической системе остыть. Каким бы гениальным стратегом, каким бы опытным манипулятором я себя ни воображал, моё «железо» оставалось до обидного несовершенным и архаичным. Мой центральный процессор, размещённый в черепной коробке великого князя, отчаянно сигнализировал о перегреве и нехватке ресурсов. Ещё немного, и он бы просто завис, выдав «синий экран смерти» прямо посреди совещания на потеху князьям.

Мысли начали путаться, острота восприятия — притупляться, а в висках застучала тупая, навязчивая боль, предвестница полноценной детской мигрени. Пришлось принудительно сбросить обороты, очистить оперативную память от вороха второстепенных вычислений и позволить нейронам прийти в относительную норму. Со стороны это, должно быть, выглядело как тяжёлая, многозначительная пауза самодержца, обдумывающего судьбы мира. И пусть так и думают. Главное, что это дало мне те драгоценные минуты, что отделяли меня от падения в банальный обморок от когнитивного перенапряжения.

— Речь моя ещё не молвлена до конца, — мой негромкий голос мгновенно пригвоздил к скамьям тех, кто уже было шевелился, полагая, что раздача тяжестей и милостей завершена. — Говорил я о тех, кто днесь пред очами моими стоит. Но есть и иные. Те, коих забвению предать не смеем.

Я выдержал паузу, позволив им гадать, кого ещё из безвестных выскочек я сейчас возвышу над ними. Но мои следующие слова заставили многих виновато или испуганно опустить глаза.

— Есть те, кто ныне в палате сей не зрим, ибо льет кровь и страждет в полону за Державу нашу. Но я памятую о каждом. И места им уже уготованы.

Я перевел суровый взгляд на князя Василия Немого Шуйского и его родичей.