Он не спал уже почти шестьдесят часов. Глаза налились песком, веки слипались, отяжелевшие, как свинцовые пластины. Тело превратилось в сплошной сгусток тупой боли. Руки стёрты в кровь о сырые поводья, внутренние стороны бёдер стёрты о седло до мяса. Когда накатывал сон, Семён втыкал себе иголку под ноготь — старый гонцовский способ не свалиться с коня и не замерзнуть замертво в грязи. Главное — это тяжелый тубус, бившийся о его грудь. Свиток с крестоцеловальными указами государя, что молит Господа о спасении мира.

Главным препятствием на его пути стала Ока.

Когда Семён выехал к высокому берегу у Калужских рубежей, он замер, натянув поводья. Перед ним лежал ад. Река вскрылась. Она разлилась на версту вширь, превратившись в ревущее, кипящее чёрное море. По воде, крошась и налезая друг на друга с пушечным грохотом, неслись огромные, словно избы, ледяные глыбы.

На берегу жались друг к другу несколько купеческих обозов. Торговцы сидели у костров, обречённо ожидая, пока спадёт вода. Здравый смысл кричал, что соваться туда — верное самоубийство.

Но здравый смысл молчал, когда говорил долг. Выбора не было. Семён с трудом, превозмогая боль в истерзанном теле, сполз с седла. Ноги, превратившиеся в негнущиеся, бесчувственные колоды, подкосились, и он едва не рухнул лицом в жидкую, чавкающую грязь. Конь устало понурил голову, выпуская пар из ноздрей.

— С Богом, служилый, — попрощался с ним проводник, уводя его лошадь. Дальше ему придётся идти пешком.

Его взгляд зацепился за единственное, что имело сейчас значение: приземистую избу паромщика, почти вросшую в глинистый берег у самого начала спуска к воде. Из низкой трубы вился сизый дымок. Семён, пошатываясь, побрёл к ней, по щиколотку увязая в раскисшей земле. Рёв реки становился всё громче, заглушая все прочие звуки. Он подошёл к тяжёлой, сколоченной из толстых дубовых плах двери. Стучать или звать кого-то не было ни времени, ни сил. Он с размаху ударил в неё сапогом.

Дверь со скрипом подалась внутрь. Из избы пахнуло горячим воздухом, дымом, перегаром и кислым запахом мокрой овчины. У жарко натопленной печи, за грубым столом, сидели двое. Здоровенные, как медведи-шатуны, с окладистыми бородами-лопатами, заросшие и угрюмые, они медленно подняли головы на незваного гостя. Один держал в руке деревянную кружку, другой ковырял ножом в зубах. Их взгляды, тяжёлые и недобрые, впились в Семёна, с ног до головы покрытого грязью, с горящими безумным огнём глазами. На мгновение в избе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи и далёким грохотом льдин на реке.

— Перевозу! Немедля! На тот брег! — выдохнул Семён, привалившись к косяку.

Мужики переглянулись. Один из них, старший, усмехнулся: — Нешто ты ума лишился, служивый? В оконце-то глянь. Там лёд несёт таковский, что дубы вековые срезает аки ножом. Паром-от две седмицы как на берегу. Лодий на воду не правим. До мая жди, как все прочие.

Семён медленно расстегнул епанчу. Сунул руку за пазуху и вытащил костяной тубус, на крышке которого зловеще чернела государева печать, перевязанная шёлковым шнуром.

— Зришь ли сие? — Семён шагнул к паромщику вплотную, и в его воспалённых, красных глазах сверкнула готовность убивать. — Великий государь повелел: кто словом али делом задержит грамоту сию — тому смерть лютая без покаяния. И всему роду его. Мне в воду ступить не страшно. А вам?

Паромщик побледнел. Государева печать в такие времена была страшнее бушующей реки.

— Погубишь ты нас, добрый человек… — пробормотал старший, поднимаясь. Но в голосе его уже не было отказа. — Почивай покуда. Часа четыре у тебя есть, покамест мы парней дюжих соберем да самую ладную лодию смолой проконопатим. В такую воду с наскока не сунешься.

Семён рухнул на лавку, провалившись в чёрный, мёртвый сон.

Разбудили его толчком в плечо. На берегу стоял большой, крепко сбитый чёлн. Шестеро широкоплечих калужан с длинными баграми хмуро смотрели на ревущую Оку.

Это была не переправа. Это была битва за каждый сантиметр пространства.

Чёлн кидало из стороны в сторону, заливая чёрной, обжигающей водой. Мужики остервенело отталкивались длинными баграми от проносящихся мимо льдин. Дважды огромные белые плиты задевали борт лодки — дерево трещало, едва не разлетаясь в щепки. Семён сидел на дне, судорожно вцепившись обеими руками в тубус под рубахой, защищая его своим телом от воды. Если чёлн перевернётся, он не станет спасать себя. Он уйдет на дно как камень, но печати не размокнут.

Когда нос с хрустом врезался в противоположный берег, паромщики обессиленно рухнули кто куда.

— Вовек не забуду, братья, — хрипнул он и, вывалился в жидкую грязь.

С трудом поднявшись и, шатаясь, Семён побрёл к ближайшему постоялому двору, видневшемуся за деревьями.

Во дворе он подошёл к первому попавшемуся крытому возку, растолкал спящего под ним приказчика и, сунув ему в нос медную бляху, забрал единственного верхового коня, отвязав его от коновязи.

— Именем государя! — только и хрипнул он вслед кричащему что-то о грабеже купцу, вскакивая в чужое седло.

За Окой начинался иной мир. Знаменитые дебри. Древние, непроходимые леса, смыкающиеся над головой сплошным чёрным сводом.

В апреле эти леса превращались в зелёный, залитый водой ад. Солнце сюда почти не пробивалось. Дорога — узкая просека между вековыми соснами и елями — скрылась под слоем талой воды полуметровой глубины.

Семён больше не скакал. Он полз. Вода булькала вокруг ног лошади. Временами конь проваливался в невидимые полыньи, погружаясь в ледяную жижу по самые ноздри. Приходилось спешиваться, бить животное кулаками, тянуть за поводья, чтобы вытащить его из трясины на твёрдое дно.

На одном из глухих ямских станов, больше похожем на лесную землянку, Семён сменил коня и потребовал дать ему «вожа» — местного следопыта.

— Без вожа там тошно сгинешь в топях, — мрачно подтвердил ямщик, выводя маленького, лохматого, пузатого лесного конька, который совершенно не походил на грациозных московских рысаков, но обладал широкими копытами, не вязнущими в болоте.

Вожем назначили немого, заросшего волосами по самые глаза мужика в одежде из звериных шкур. Немой не взял лошади. Он схватил длинную жердь и пошёл впереди, прямо по воде, прощупывая дно. Семён ехал за ним шаг в шаг.

Они шли так три дня.

Это было время, стершее границы реальности. Семён начал галлюцинировать. Ему казалось, что чёрные стволы деревьев тянут к нему узловатые руки. Что сквозь шум воды он слышит голос покойного князя Василия, зовущий его по имени. Что прямо перед конём танцуют бесы в золотых парчовых кафтанах, похожие на московских бояр. Но каждый раз, когда он закрывал глаза и начинал падать из седла, немой проводник с силой бил его жердью по сапогу, возвращая в реальность.

Одежда Семёна превратилась в ледяной, стоящий колом панцирь. Кожа под ним прела, гнила и кровоточила. Сапоги набухли от воды так, что снять их было уже невозможно — они стали частью гниющих ног. Он грыз сухари, размоченные в дорожной воде, не чувствуя вкуса.

Его двигал только долг. Дорога стала его крестом, Семён знал: если он умрёт, не доставив волю государя, его душа не найдёт покоя.

Миновав Карачев — последнее крупное поселение перед целью — Семён сменил коня в шестой раз. Местный воевода, увидев, в каком состоянии прибыл гонец, предлагал ему лечь поспать хоть пару часов, но Семён лишь мотнул головой, из которой сыпалась засохшая грязь.

— Коня! — просипел он губами, напоминающими рваные раны.

Оставался последний рывок. Около пятидесяти вёрст через самые глухие, разбойничьи урочища.

Лошадь под ним храпела. Семён бил её плетью, рукоятью ножа, кричал что-то бессвязное, срывая остатки голоса. Лес начал светлеть. Вековые ели расступились, и ветер принёс запах дыма и людского жилья.

Выехав на высокий, изрезанный глубокими оврагами берег, Семён увидел её. Мощная, ощетинившаяся бревенчатыми стенами и сторожевыми вышками крепость, нависшая над крутым изгибом широкой реки Десны. Великий южный форпост Руси.