— Оттого и обращается всё в крошево, княже, ибо не железо вы варите, а токмо грязь в печи калите, — сухо ответил я и, подав знак свите следовать за мной, начал спускаться по вырубленным в склоне земляным ступеням.

Целовальники и дьяки торопливо засеменили следом, спотыкаясь и роняя шапки. Жильцы из охраны безмолвно взяли нас в кольцо, длинными протазанами безжалостно раздвигая снующую толпу работных людей.

Едва мы спустились к кромке воды, гул топоров, пил и надсадных криков стих, словно его отрезали ножом. Работные люди, перемазанные рыжей глиной и потом, завидев моё приближение, бросали инструмент и падали на колени прямо в сухую, истоптанную пыль.

— Труд ваш во славу державы есть молитва! — голос мой прокатился над берегом, останавливая это нелепое падение. — Восстаньте! Не прерывать дела!

Работники, что трудились здесь с самой весны, к моим причудам уже попривыкли. Сотворив быстрый земной поклон, они, хоть и с опаской, но уже без прежнего трепета поднимались на ноги, ловя недоуменные и осуждающие взгляды новоприбывших. Через мгновение-другое, подхватив брошенные топоры, тёсла и скобели, они вновь принимались за дело, и над рекой возобновился прерванный было деловитый гул.

А вот новички, совсем недавно прибывшие на берега Неглинки, продолжали лежать ниц, вжимаясь в сухую, истоптанную землю. В них с младых ногтей было вбито — государя узрев, пади и замри, и слово его есть закон, но этот закон казался им немыслимым, нарушающим всякий устой. Лишь получив болезненный тычок под рёбра древком протазана от проходящего жильца или услышав грозный шёпот своего десятника, они испуганно вскакивали, торопливо отряхивая с одежды рыжую пыль и не смея поднять глаз брели куда им указывали.

Ничего, скоро и эти пообвыкнутся. Пройдёт ещё седмица-другая, и они уразумеют, что мне нужны не их согбенные в рабском страхе спины, а крепкие руки и спорая работа. Их лучшая молитва — в звоне топора да в скрипе ворота, а не в бездумном биении лбом о землю.

Мы подошли к главному сооружению на этом участке берега. Исполинский деревянный каскад, сколоченный из толстенных сосновых плах. Три широких желоба, располагавшихся ступенями друг над другом. Верхний конец конструкции был врезан в высокий берег, куда телеги подвозили руду, а нижний нависал прямо над быстрыми водами Неглинки.

Я подозвал старосту плотников — седобородый мужик по имени Тихон тут же подбежал, сжимая в мозолистых руках снятую шапку. Но на колени повторно не бухнулся, чем заслужил мою одобрительную улыбку.

— Исполнили ли всё так, как черчено было, Тишка? — спросил я, окидывая взглядом конструкцию.

— Черта в черту, государь-батюшка! — выпалил он. — И столбы дубовые в дно речное вбили на сажень, дабы паводком не снесло, и корыта собрали так, что ни капли мимо не утечёт.

Я поднялся по деревянному настилу к среднему желобу. Дно его представляло собой не сплошную доску, а прочную кованую решётку. Я присел на корточки, князь Щетинин и Тихон, пыхтя, склонились следом.

Я медленно провёл рукой по холодным прутьям, вспоминая прошлый приезд: наспех сделанную решётку, где в одном краю и веточка бы не пролезла, а в другом зияла брешь в три пальца. Помню побледневшего Тихона, ждавшего порки. Но я лишь тихо приказал переделать, чтобы к моему возвращению все зазоры были одинаковы.

Теперь я проверял их тщание. Вынув из подсумка лесной орех — оставленный им калибр, — я просунул его в щель. Он проходил свободно, но не болтался. И так по всей длине. Исполнили. Поняли: требуется не страх, а точность. Молодцы.

— Добре, — похвалил я Тихона и продолжил, обратившись к свите. — Подите семо. И слушайте, для чего хитрость сия удумана. Княже, и ты внимай.

Я повернулся к Щетинину, который всё ещё не догадался для чего мне нужен этот деревянный каскад.

— Зри, Юре Иванович. Руду из болота правите. Что ж в ней обретается?

Я указал на ближайшую кучу лимонита, подошёл к ней и поднял увесистый бурый ком. Ударив им о край дубового желоба, я расколол его надвое.

— Зришь ли? — я поднёс обломки к лицу оружничего. — По краям зде железница рыжая. А в нутре — глина сизая, да песок белый, да коренья.

Князь кивнул, всё ещё не понимая, к чему я веду.

— Ковачи твои, не мудрствуя, ком сей со всею грязью в горны плавильные мечут, — продолжил я жестко. — Глина же сия сизая — погибель для огня и железа. В печи она не горит и железом не обращается. Она жар печной жрёт, аки свинья помои! Колико бы угля ты ни спалил, глина тепло его отымет да расплавится в паскудное мутное стекло — шлак. И стекло сие оплетёт железо, не давая ему в чистую крицу спечься.

Я бросил обломок руды под ноги и с силой растер его сапогом в пыль.

— Оттого и железа у вас выходит толика малая. Оттого и крицы ноздреваты, шлаком полны, кои ковачи твои после до седьмаго пота молотами куют, половину веса в окалину теряя. Не железо вы плавите, Юре Иванович. Вы в горнах своих глину попусту греете.

Ключник Яков, который заведовал поставками руды, позади меня горестно ахнул и истово перекрестился, словно я только что раскрыл ему тайну дьявольского наваждения. Щетинин нахмурился, его брови сошлись на переносице, когда до него начал доходить чудовищный масштаб потерь.

— Посему, — я обернулся к деревянным желобам, — прежде нежели руда огня коснётся, надлежит её от скверны очистить. Для того и возведены сии грохоты промывочные.

Я встал у верхнего, самого широкого желоба.

— Сюды, на самый верх, станут мужики телегами руду сырую комьями сваливать, для оного и взвоз соорудили. А по трубам дощатым от запруды, что выше по Неглинке учинена, сюда же хлынет поток воды быстрый да сильный.

Я обрисовал руками траекторию водного потока.

— Ударит вода в руду — глина размокнет, а песок вымоется. Зде же и встанут мужики с киянками деревянными да пестами. Пускай прямо в воде и бьют по комьям великим, крушат их. Елико крупно — останется на верхней, редкой решётке. А вся мелочь, вкупе с водой, ринется вниз, на средний ярус.

Я спустился ступенями ниже.

— И вот зде, княже, и сокрыт главный смысл сортов. Вода с грязью да песком пройдёт сквозь прутья вольно. Сквозь них провалится и рудная пыль, что зело мелка. И унесёт всё то Неглинка в Москву-реку. А на прутьях железных останется одна лишь руда чистая, от всякой дряни отмытая.

Я посмотрел в глаза оружничего.

— И размер её будет строго в три сорта, по количеству ступеней. Те что с нижнего, размером с орех, можно сразу в печь метать, те что крупнее, надобно сначала разбить до такого же размера.

— Дозволь вопросить, государь, — робко, но с живым профессиональным интересом подал голос один из целовальников, вызвав дикий ужас на лице дьяков, которые были не привычны к такому фамильярству с государём. — К чему ж сорт сей строгий? Не едино ли, великим ли комом руду чистую в печь метать, али мелким?

— Вовсе не едино, — отрезал я. — Ежели метнёшь во горн руду величиною с конскую голову, жар печной её снаружи лишь оплавит, а нутро её камнем сырым и останется. А ежели засыплешь пыль рудную, что мелка аки мак — она все ходы для духа забьёт. Меха твои натужно взвоют, а ветр сквозь тугую засыпь не пройдёт. Печь и задохнётся.

Вопрошавший ошарашенно кивнул, поражённый этой недоступной ему прежде физикой аэродинамики и теплообмена.

— А вот сорт в «лесной орех», — продолжил я, — сие и есть мера верная. Дух сквозь такие камешки гуляет вольно, раздувая угли добела, а жар пронимает камень до самой сердцевины вмиг.

Я обратился к Тихону.

— Уразумел ли ныне, староста, отчего я за единую щель неверную в решётке сей с тебя голову снять готов был? Каждая дыра не по мере здесь — то железо порченое там, в грядущем.

Тихон начал кланяться, не переставая, и я тут же пожалел о неудачной шутке.

— Сие есть отмывка, — оставив старосту в покое, резюмировал я. — Но отмытый камень — то лишь половина дела.

Я неспешно двинулся прочь от берега, вверх по укатанному склону, отдаляясь от шума воды. Солнце поднималось всё выше, беспощадно припекая. Пыль скрипела на зубах. Мы вышли на обширную, выровненную поляну, сплошь лишённую растительности.