— И самого митрополита низвергли, — жестко добавил я. — Главу Церкви, державшегося старой Апостольской веры, сместили, оболгав пред народом. Даниил и его свора променяли чистоту веры на вотчины да на золотую обнизь на ризах. Они наполнили храмы образами, уча молиться древу и краскам, забыв, яко «Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине» (Евангелие от Иоанна 4:24).

Максим Грек тяжело вздохнул, и его плечи опустились.

— Они не токмо праведников извели. Они переписали и самую память. Они взяли древние книги и извратили язык. Они брали святые имена Божьи, звучавшие в псалмах на арамейском и вписывали их в летописи яко имена языческих демонов, дабы рещи: «Видите ли, словене до нашего прихода были дикарями, поклонявшимися лешим!»

— Да, Михаил. Ведомо мне сие, — я подался вперёд, опираясь локтями о стол. Мой голос стал тихим и опасным. — И мы с тобою сокрушим ложь сию. Оружием их же невежества.

Старец поднял на меня глаза, полные изумления и заново обретенной, почти мальчишеской веры. Он не смел перебить, но всё его иссохшее тело подалось ко мне через стол, словно цветок, десятилетиями прозябавший во тьме и теперь жадно тянущийся к солнцу. В этом взгляде не было возражения, лишь благоговение перед внезапно отворившейся дверью, за которой сияла неоспоримая правда.

Воцарилась почти молитвенная тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием. И не один Максим был охвачен этим напряжённым вниманием. Дядька и Мишурин — вслушивались в каждое слово, боясь упустить хоть малейший смысловой оттенок. Даже слуги, что замерли у стены, и жильцы, стоящие в карауле, слушали, открыв рты, не разумея, быть может, всех тонкостей языка и веры, но чувствуя сердцем величие этого часа.

Но более всех меня поразил взгляд Юрия. Юноша, притихший в своём углу, смотрел так, словно воочию видел, как рушатся вековые идолы лжи, как спадают с древних слов покровы клеветы. Он словно наяву лицезрел, как перед ним разверзается сама ткань времени, обнажая истину.

Всем им, от умудренного годами грека до брата, в эти мгновения казалось, что не мои слова звучат под сводами, но сама Истина, долгожданная и беспощадная, сошедшая в нашу юдоль мирскую. Не тихая и утешающая Благодать, но яростный и очищающий свет, что выжигал неправду из самых потаённых уголков души, возвращая миру его подлинные имена и забытого Бога.

— Воспомяни «Пантеон князя Владимира», о коем они с таким упоением пишут в своих списках, дабы оправдать нужду в латинском просвещении, — начал я. — Мокошь. Что за нелепица! Убогие греческие толмачи слыхали, как по весне землепашцы возводили очи к небу и молили Творца дать им благодатную влагу, испрашивая дождя. Малкош (מלקוש) — поздний, весенний дождь по Закону. «Дам земле вашей дождь в своё время, ранний и поздний [малкош], и ты соберёшь хлеб твой» (Второзаконие 11:14). А они записали сие как поклонение языческой бабе Мокоши!

Губы Максима дрогнули в горькой, но понимающей полуулыбке.

— И Хорс, — подхватил старец, и глаза его загорелись от того, что его наконец услышали. — Они записали его идолом солнечным. Прекрасно ведая, что Херес (חרס) на древней речи и есть само солнце! «Повелевает солнцу [херес], и не всходит оно» (Книга Иова 9:7). Словене славили Того, кто повелевает Хересом, а они порешили, будто Херес и есть их Бог, а сами они суть язычники и идолопоклонники!

— А Стрибог? — продолжил я жестко. — Сии лжецы нарекли его владыкою ветров. Но разве не писано: «И мрак сделал покровом Своим [сетер]… облака воздушные» (Псалтирь 17:12)? А то и вовсе искаженное Ствоот, Саваоф. Они взяли величие Божие и низвели его до свистуна, что дует парусам в корму.

— Даждьбог… — прошептал Максим, крестясь сухими пальцами. — Дат — Закон. Дат-Бог — Бог Закона, Податель Торы! Или Эль-Шаддай, Бог Всемогущий. А греки, переведя сие по простому славянскому созвучию «даждь», как «дай», сотворили из Творца Вселенной мелкого духа, подающего злато в мошну!

— Величайшее же святотатство их — Симаргл и Чернобог, — мой голос лязгнул металлом. — Узрели они на древних письменах гневных посланников Божьих. Огненных Серафимов, Сераф-Эль. И Керубов — грозных стражей с пламенным, обращающимся мечом. «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима [Керуб]» (Книга Бытия 3:24). Великих вестников кары они перекрестили в пса персидского Симаргла и в сатану Чернобога!

Я с силой ударил кулаком по столу.

— Они Бога у нас умыкнули, Максим! Отняли Истинный Израиль, землю колен двенадцати, что сошлись здесь после рассеяний вавилонских, землю, где Пречистая Дева по окским берегам хаживала, а Машиах свет узрел в седых горах Тавриды. Взяли всё сие и замарали дешёвою охрой!

В палате воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Вдыхая запах растопленного воска и старой бумаги, Максим сидел, опустив лицо в ладони, а его худые плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Это был плач человека, который понял, что прожил жизнь не напрасно, что пытки в подземелье стоили хотя бы этого одного разговора.

— Зрел я лики, государь… — наконец выдавил он из себя, подняв мокрое от слёз лицо. — Тамо, во Новегороде и под Вологдой. Во древних скитах. Счищал я ножами свежий левкас, по их указке наложенный.

— Записанные иконы, — кивнул я. Палимпсесты вероотступничества.

— Так. Под сусальным златом и сладкими ликами византийских угодников сокрыты изначальные краски. Несть там распятого, поруганного страдальца. Тамо Спас Недреманное Око — юный Мессия, Лев от колена Иудина с карающим мечом! Тамо Сам Цеваот, Небесный Огонь, окруженный многоочитыми колёсами Офанимов! Страшная, несносная первобытная мощь Творца, пред коей человек — прах и пепел. Страшатся они сей мощи, государь. Ибо таковой Бог требует жития по Закону, требует чести и меча, а не подаяний на обители за отпущение грехов!

Едва Максим произнес слово «Офанимы», как по позвоночнику моему пробежал ледяной холод, не имеющий ничего общего с окружающей средой. Память — не тела, что некогда было прахом, но души, — всколыхнулась отголоском пережитого ужаса послесмертия. На один короткий, бесконечный миг я снова оказался там, где нет ни верха, ни низа, а только безжалостная пустота.

Воспоминание было не картиной, но ощущением: чувство полной развоплощённости, осознание себя как точки сознания, затерянной в ледяном океане космоса. И многоочистое существо…

Я стиснул подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев, и заставил себя сделать глубокий, неслышный вдох, втягивая в легкие знакомый, живой запах воска, старых книг и пыли. Морок схлынул. Когда старец, закончив свою пламенную речь, поднял на меня глаза, полные слёз и надежды, он увидел лишь спокойное, непроницаемое лицо государя, готового вынести свой вердикт. Внутренняя дрожь была усмирена.

— Для сего ты и здесь, Максим, — рек я, откинувшись назад и сложив руки на груди. — «Я низвергну престолы царств и истреблю силу царств языческих» (Книга пророка Аггея 2:22). Сочтены дни византийского морока на Руси. Но не стану я рубить главы митрополиту и приспешникам его. Кровь мучеников лишь семена смуты питает. Лишу я их милости сей, показав им самим прежде всего, кому они служат.

Монах нахмурил густые, сросшиеся на переносице брови.

— Каков же умысел твой, государь?

— Сокрушу их словом. Догматом. Правдой, что подкреплена силой стали. И дам им выбор, от коего златолюбивые души их не возмогут отказаться. Для первого же удара повелел я учредить новый Акридный приказ, и тебе его возглавить.

— Акриды… — старец медленно прожевал слово, пробуя его на вкус. — Пища Предтечи в пустыне. Глас вопиющего, суровая аскеза и покаяние.

— Верно мыслишь. Придёт час, и станет Акридный приказ мечом и щитом Державы. Но то — в грядущем.

Я подался вперед, вглядываясь в потрясенное лицо Максима.

— Ныне же ты, глава Акридного приказа, созови сюда всех уцелевших книжников. Всех мыслящих. Жидовствующих, стригольников, старцев-нестяжателей из-за лесов заволжских. Извлеки их из опалы, из темниц, из-за рубежа. Засядете вы за древние свитки. Станете переводить, очищать письмена от наслоений позднейших. Вскроете вы записанные иконы и явите их лики народу. А после…