То же самое проделал с объёмами. Тыщековш — кубометр, для измерения запасов зерна и леса в трюмах насад и белян. Долековш и Зерноковш — для пороховых дел мастеров.*

(*Разумеется, внедряемая Иваном строгая метрическая система с корнями «Мера», «Вес» и «Ковш» (например, «стомера» или «тыщевес») будет строго использоваться внутри самого мира романа. Однако, чтобы чтение не превращалось для вас в разгадывание филологических ребусов и постоянный мысленный перевод, в дальнейшем будут использоваться привычные и понятные нам метры, граммы и литры.)

Я отставил в сторону чернильницу и с удовлетворением оглядел ровные, стройные столбцы новых мер и весов, которым отныне предстояло стать становым хребтом государевой казны, войска и торга. Эта бумага, пахнущая свежим железистым запахом чернил, была не просто уложением, но новым языком, на котором отныне будет говорить и мыслить держава.

Движением руки я передал лист Мишурину и Шигоне, всё это время безмолвно сидевших за столом. Оба были людьми дела, практиками, чьи умы не затуманены ни книжной премудростью, ни придворной лестью. Именно их оценка, холодная и приземлённая, была мне нужна более всего. Я молча передал им лист.

— Рассудите, — мой голос прозвучал глухо в напряжённой тишине, — и молвите слово своё. Как есть, без утайки. Ляжет ли сей единик на жизнь Руси, али отторгнут будет?

Мишурин, сидевший ближе, бережно принял бумагу, будто великую драгоценность. Шигона тут же склонился к его плечу, и они оба вперили взгляды в строки. Однако услышать их мнение в тот час мне не довелось.

Тяжелый, протяжный скрежет железных петель разорвал тишину палат. Створки дверей медленно разошлись и вбежавший Юрий, который исполнял роль моего адъютанта, приобщаясь к управлению государством, доложил о прибытии гостя.

Я велел впускать его, отложив в сторону все посторонние мысли, и поднял глаза.

В палату вошёл Михаил Триволис. Инок Максим Грек. Человек, чей колоссальный, энциклопедический ум и фанатичная преданность Истине оказались слишком страшным оружием для тех, кто захватил духовную власть на Руси. За это они заживо похоронили его в сыром, пропахшем плесенью и мышиным помётом каменном мешке Тверского Отроча монастыря. Семь лет в железных кандалах, в полном отлучении от внешнего мира.

Он выглядел пугающе. Глубокий старик, которому скоро стукнет семьдесят. Ряса, выцветшая до грязно-пепельного цвета, висела на нём, как на скелете. Измождённое, прозрачное лицо с заострившимися скулами утопало в длинной, нечёсаной седой бороде. Щиколотки и кровоточащие запястья крест-накрест перечеркивали багровые, загрубевшие рубцы — следы тяжелого железа.

Но его глаза… тёмные, глубокие, как древние колодцы в пустыне, были абсолютно живыми. В них не было того мутного пламени безумия, что сжигает разум узников-одиночек. В этих глазах горел холодный, неистовый, пронзительный интеллект.

Скрипнув стертыми суставами, Максим попытался опуститься на каменный пол, привычно готовясь отбить земной поклон, как того требовал этикет перед государем.

— «Изведи из темницы душу мою, дабы прославить имя Твоё», — ровно, не повышая голоса, произнес я строку из Сто сорок первого псалма царя Давида, останавливая его движение поднятой рукой.

Максим замер, так и не коснувшись коленями пола. Его умные глаза широко распахнулись. Он ждал окрика, ждал надменности, ждал капризов семилетнего сироты, чья власть стала игрушкой в руках Шуйских и Бельских. Но вместо этого он услышал пароль. Ключ.

Его сухие, растрескавшиеся губы дрогнули. Он выпрямился, и в тишине прозвучал его надтреснутый, сиплый от долгого молчания голос, донесший ответную строку псалма с идеальной, выверенной интонацией:

— «Окрест меня станут праведные, егда явишь мне благодеяние Своё» (Псалтирь 141:7).

— Сяди, Михаиле, — я указал на тяжелый резной стул по другую сторону стола. Я назвал его мирским именем, и он вздрогнул, но покорно, тяжело опираясь на столешницу, опустился на сиденье.

— Государь великий… — начал он, всматриваясь в моё лицо. В его проницательном взгляде читалось глубочайшее недоумение. — Владыка Даниил уверял мя, что покину аз узилище сие не прежде дня трубного гласа, дабы предстать пред Судией. Поведай, за какие вины мои али по милости твоей я ныне зрю свет в палатах сих?

— Даниил тот давеча на коленях вползал в собор Архангельский и челом своим прах с гробницы Ивана Великого отирал, дрожа, аки лист осиновый, — сухо отозвался я. — Срок его истёк. «Бог судия: одного уничижает, а другого возносит. Ибо чаша в руце Господни, вина нерастворена, исполнь растворения… и дрождие его не истощися, испиют вси грешнии земстии». Псалом семьдесят четвертый.

— «Аз же возрадуюся в век, воспою Богу Иаковлю» (Псалтирь 74:10), — на автомате закончил старец, и его глаза сузились. Он изучал меня так, как лекарь изучает рану, пытаясь понять природу недуга. — Уста твои глаголют словесами пророческими, государь. Но лик твой — лик отрока. Почто же призвал ты мя?

Я медленно скрестил пальцы, откидываясь на высокую спинку кресла-трона.

— К тому, Михаиле, что время скорби прешло. Призвах аз тя не дабы каялся ты пред отступниками. И не дабы вопрошать, что творится во стенах монастырских. Аз ведаю то не хуже твоего. Извлекох аз тя из тьмы, ибо час жатвы близок, и надобен мне муж, умеющий зерно от плевел отлучать.

Монах напрягся, подавшись вперед.

— «Виноградник был у Возлюбленного моего на роге тучной горы»… (Книга пророка Исаии 5:1) — тихо начал он.

— … «Он обнёс его оградою, и очистил от камней, и насадил в нём отборные виноградные лозы», — подхватил я, глядя ему прямо в глаза. — «И ожидал, что он принесет добрые грозди, а он принес дикие ягоды» (Книга пророка Исаии 5:2).

Я ударил ладонью по столу, и звук гулко разнесся по палате.

— Ведаю аз, Максиме, каки ягоды проросли в вертограде сем, некогда чистом. Ведаю, откуду всё пошло. Гниль сия не вчера зародилась. Пришла она купно с бабкой моей, Софией Палеолог. Купно с ней на Русь хлынули ромеи и латиняне, униаты и псы папские. Оные, что предали Истинного Бога, променявши древнюю Апостольскую веру, суровую Правь и Закон, на римскую мзду на соборище Ферраро-Флорентийском. Принесли они семо своего нового бога и лесть свою византийскую.

Глаза старца загорелись неистовым огнем. То, о чём он долгие годы решался говорить лишь шёпотом с узким кругом единомышленников, сейчас открыто, звучным голосом чеканил перед ним семилетний великий князь.

— «Како сделалась блудницею верная столица, исполненная правосудия! Правда обитала в ней, а теперь — убийцы» (Книга пророка Исаии 1:21), — горько прошептал Максим. — Зриши в корень, государь. Аз, эллин по крови, прибых из Италийских земель, мня, яко везу семо книжную мудрость. Но узрех, что мудрость уже обитала зде! Земля сия хранит неискаженный Завет! Принесенный Андреем на брега Днепра. Народ сей верует во Единого Творца, Саваофа, коего уста смердов в простоте именовали Сварогом. Чтит народ Иисуса яко Машиаха, яко Великого Пророка и Судию, сошедша во плоти, дабы растерзати пелену смерти, а не яко часть многоликого, языческого триглава!

Максим сжал трясущиеся руки в кулаки.

— И узрех аз, како ромеи начаша переписывать историю вашу. Како отравиша они умы деда твоего, Ивана Третьего. Како поиде яд от Саарского монастыря, иже они переиначиша от «Кесарского», дабы возвеличить кесарево над Божьим! Како гордый Новгород, торговавший с Ганзою, впитал ересь латинскую и готов был отверзти врата Литве, дабы токмо не подчиняться суровому древнему Закону.

Я кивнул, полностью разделяя его гнев.

— Дед мой, Иван Великий, до времени терпяше их. Надобно было ему узаконить объединение земель, и сии книжники-униаты даша ему красивую ширму «Третьего Рима». Но егда узре он истинное нутро обмана византийского, егда возжела вернути Дедовский Закон на круги своя, они удариша первыми.

— «Лживая трость книжников и его превратила в ложь» (Книга пророка Иеремии 8:8), — процитировал старец, обратившись к Иеремии. — Воистину так! Слепцы окрест тебя, государь. Они нарекли защитников Истинного Завета еретиками! Они измыслили «ересь жидовствующих», они оклеветали новгородских стригольников! А ведь мужи сии — дьяк Фёдор Курицын, Иван Чёрный, сам митрополит Зосима — лишь противились насаждению византийского идолопоклонства! Они ведали язык арамейский, читали Закон во истине его. Они стояли за единобожие. А иосифляне, ведомые алчбою богатств и земель монастырских, сожгли их в деревянных срубах, обвинив в чернокнижии!