– Уважаемые пассажиры… – донеслось из динамика и тут же, рядом, матюгнулись.

– Да… оно всё конём! – выругался мужик в потрёпанной куртке. – Мы за что налоги платим?

«К чему это он?»

Я повернулся, посмотрел на него, но сразу и не понял, в чём дело.

– Заколебали! – продолжал тот. – Да сколько на… можно⁈

Он встал, послышался треск ткани, и потрёпанная куртка превратилась в испорченную вещь. Мужик, когда уселся, зацепился за саморез, который торчал в сидушке. Что его, собственно говоря, и бесило. В следующий миг вагон тряхнуло на стыке, послышался мат и мужику сделали замечание.

– Мужик, ты больной? – подал голос крупный парень в спортивном костюме, сидевший напротив. – Людей хаешь, тут дети едут! Чего разорался из‑за тряпки?

– Какой тряпки⁈ – побагровел тот, тут же переключив гнев на нового оппонента. – Да я тебе сейчас морду‑то начищу! Тебе что, сложно сказать, что тут сиденье разодрано к чертям⁈

Парень привстал, сжав кулаки. Назревала драка в замкнутом пространстве вагона. Я видел, к чему это приведёт: пара синяков, вызов транспортной полиции, задержание обоих, а потом месяц разбирательств. Громов во мне сработал раньше, чем Смирнов успел бы моргнуть.

– Граждане, – мой голос прозвучал неожиданно для них. Оба тут же обернулись ко мне. – Рекомендую не тратить нервы друг на друга. Порванная куртка и торчащий саморез – доказательства возможного ущерба со стороны метрополитена. А вы, – я перевёл взгляд на парня в спорткостюме, – прежде чем лезть в драку, вспомните, что если ударите человека, то на следующей станции будете объясняться с транспортной полицией. Если причините травму, последствия окажутся куда серьёзнее.

Парень скрипнул зубами, что‑то буркнул себе под нос, но всё же сел на место. Мужик в порванной куртке замолчал.

– Сядьте, – уже мягче продолжил я. – Достаньте телефон и сфотографируйте саморез, сиденье и куртку. На станции подойдите к дежурному, попросите зафиксировать повреждение и запишите данные свидетелей. Куртку сохраните. Потом направите претензию оператору метрополитена: потребуете стоимость ремонта либо подтверждённую стоимость вещи.

– А деньги⁈

– Если откажут добровольно, тогда пойдёте в суд. Но компенсацию вы получите через доказательства и претензию, а не за счёт того, что побьёте кому‑то лицо.

Мужик уставился на меня, моргая, словно пытаясь осмыслить сказанное. Гнев на его лице сменился растерянностью, а затем – виноватым интересом. Он послушно сел, достал из кармана старенький смартфон и начал щёлкать торчащий из пластика саморез, бормоча под нос слова благодарности.

Через час, я стоял на улице, застроенной домами бизнес‑класса. Здесь всё было по‑другому… не так, как в Бутово. Я шёл по знакомой улице, отмечая мелочи, от которых на душе становилось только хуже…

Вот, прошёл мимо нового БМВ, который Паша Астахов оставил здесь на ПМЖ. Он убил мотор, и просто наплевал на ремонт, купил себе новую. Вот, дом Станиславы Олегровой, она на последней вечеринке, неоднозначно намекала на уединение.

А вот… я подошёл к своему бывшему дому и тут, ничего не изменилось… та же высотная башня на территории, стеклянные балконы, трёхметровый забор. Ворота, которые обошлись мне в пять миллионов… и электронный замок, где нужно было ввести комбинацию, дабы не тратить время на ключи.

Я помнил пароль от него… 0−8–5–6. Помнил, почему я выбрал его… ту самую, заразную рекламу, для покупке полифонийных мелодий…

Но даже если бы я его ввёл, камеры на въезде мгновенно зафиксировали бы моё лицо. Лицо Алексея Смирнова, человека, который не значился в списках жильцов, не имел пропуска и не был приглашён ни одним из резидентов.

Охранник подошёл бы, попросил паспорт, позвонил бы управляющему. И тогда возникли бы вопросы: кто этот молодой человек в мятой куртке, который пытается проникнуть в дом к покойному адвокату?

Я остановился по ту сторону ограды, наблюдая. И именно в этот момент я увидел то, ради чего, сам того не осознавая, проделал этот путь.

Из подземного паркинга выехал грузовик. Не обычная «Газель», а настоящий фургон с маркировкой известного аукционного дома. Я хорошо знал этот логотип. В моей прошлой жизни я покупал на их торгах антикварные часы для партнёров по бизнесу. Двое грузчиков в спецодежде выкатывали из гаража большие коробки, обмотанные стрейч‑плёнкой, которые грузили в фургон.

– Извините, – я обернулся к прохожему, который выгуливал пуделя. Это был знакомый сосед, владелец УК, которая обслуживала мой дом. Но он, разумеется, не узнал меня в этом теле.

– Да? – он остановился, подозрительно косясь на мою дешёвую куртку.

– Вы не знаете, что тут происходит? Переезд?

– О, ну как же, – он махнул рукой, – Это ж, дом многоуважаемого Артура Альбертовича Громова, слыхали о таком?

– Известный адвокат, – кивнул я.

– Вот‑вот, тот самый, известный. Погиб он недавно… и вот, Иринка, теперь дом. А перед этим вещи вывозит. Готовит благотворительную распродажу части обстановки Артура. Через какой‑то фонд, для сирот или что‑то такое. Вот, аукционщики всё забирают.

– Распродажа? – я попытался скрыть заинтересованность за маской равнодушия.

– Ну да. Она, говорят, всё распродаёт: картины там, мебель, часы… говорят, кое‑что из его кабинета в торг пойдёт! Я у него был в гостях, когда он с Иринкой разошёлся, там хорошие вещи есть! – он задумал о чём‑то, и сменил тему. – Жалко Артура, хорошим человеком был…

– Спасибо, – я кивнул и быстро отошёл в сторону.

Мы с Ириной давно развелись. По нотариальному соглашению о разделе имущества дом и находившаяся в нём обстановка, включая коллекцию, отошли ей; мне достались деньги и деловые активы. По отдельной договорённости я продолжал жить в доме. Значит, распоряжалась вещами Ирина законно – как бы больно мне ни было это признавать.

Получалось, предметы, которые я собирал и которые были частью моей жизни, упаковывались и увозились, чтобы стать лотами на распродаже для широкой публики. Я смотрел на грузовик, который медленно выезжал с территории.

В квартиру Смирнова я вернулся поздно вечером. Сел за стол, открыл ноутбук и вошёл в интернет. Поиск занял у меня меньше минуты. На публичной странице благотворительного фонда, учредителем которого числилась Ирина Громова, висело объявление.

«Закрытый просмотр и торги. Аукционный дом „Аурум“. Тематика: Из собрания и интерьеров Артура Громова».

Я кликнул на ссылку с каталогом. Страница загрузилась, и передо мной замелькали фотографии лотов. Я видел дорогие сервизы, антикварные письменные приборы, массивные кресла из красного дерева. Всё это стоило немалых денег, но меня не интересовала цена. Я листал вниз, пока не нашёл то, чего боялся и искал одновременно.

Среди фотографий висела картина. Она была не дорогой по каталогу, оценка… всего, пятьдесят тысяч рублей. Дешёвый холст, скромная рама. Но я остановился на ней и не мог отвести взгляд.

Это была семейная картина. Не портрет, а пейзаж. На нём был изображён старый дачный дом под Чеховом, с покосившейся крышей и старой яблоней у забора. А перед домом сидели трое детей. Две девочки близняшки и мальчик. Картина была написана моей матерью, Ольгой Петровной Громовой. Она написала её за год до того, как случилась трагедия, оборвавшая жизнь одной из моих подруг детства, после которой, ушла и вторая.

Для аукционного дома это был просто декоративный элемент интерьера, невысокого качества масляная живопись. Для Ирины – вещь, которая ей никогда не нравилась, а для меня, эта вещь была бесценнее всего остального.

Я откинулся на спинку стула и начал думать.

Картину следовало выкупить законно. Стартовая оценка составляла пятьдесят тысяч, а у меня имелось лишь сорок пять. С учётом комиссии аукционного дома и возможного роста цены не хватало заметно больше.

– Так, ладно… – я разогнулся, и вернулся всем вниманием к странице аукциона. Пролистал вниз, до раздела «Условия участия» и, недовольно скривился.