В течение первых десяти минут возникшего хаотичного боя даже самые тупые из моих людей поняли, что я не шучу. Если надо, то и пристрелю, чтобы спасти остальных. Это понимание радовало меня, хотя и вызывало внутреннюю дрожь, но война есть война. Лучше потерять одного болвана, чем дюжину толковых бойцов из-за его глупости.

Все залегли за поваленными деревьями и прижались к земле, слушая, как вокруг свистят пули. Пончо, тяжело дыша, лежал рядом, сжимая винчестер, Кан Эк устроился слева, прикрывая меня с этой стороны. Стрельба слышалась то слева от нас, там, где стояли ополченцы, то справа, то бишь, в центре, где стояли федералы. Видимо индейцы прощупывали оборону. Наконец, наступила и наша очередь.

Первая волна атакующих показалась из-за деревьев: пара десятков дикарей с раскрашенными лицами, вооруженных винтовками и мачете. Они бежали, стреляя на ходу. Пули засвистели над головами.

— Огонь! — скомандовал я, и митральеза застрочила, выкашивая ряды нападающих. Винтовки грянули залпом.

Бой начался.

Крупнокалиберные пули, вылетая из всех стволов митральезы, буквально выкосили нестройные ряды наступавших, заодно прорубив широкую просеку в зарослях. Атака индейцев захлебнулась, не успев начаться. Назад из них не вернулся никто.

Больше нас не атаковали. Зато слева послышалась ожесточённая пальба, и вскоре мы увидели, как оттуда стали сбегать ополченцы, те, что приехали сюда верхом, остальные сбежать не смогли. Через полчаса наш левый фланг опустел. Не думаю, что сбежали все: большинство остались здесь навсегда.

Справа, где стоял крупный отряд федералов, тоже стреляли, и чем дальше, тем чаще, пока канонада не стала слышаться уже сильно позади нас. И тут я понял, что ещё чуть-чуть, и мы окажемся в окружении.

— Отступаем! — скомандовал я. — Митральезу не бросаем. Обыскать убитых и уходим.

Наскоро обыскав тела убитых индейцев и забрав всё их оружие и патроны, мы стали отходить. Потерь среди моих людей не было. Постепенно начинали опускаться сумерки. Вокруг затаились враги, где-то слышались отдельные выстрелы и гортанные крики. Нас пару раз попытались атаковать, но, получив в ответ бешеную стрельбу из дробовиков, тотчас отступали. Когда окончательно стемнело, я приказал остановиться, занять круговую оборону и заночевать здесь.

Люди падали на землю, тяжело дыша, кто-то сразу принялся чистить оружие, кто-то пил воду из фляг, кто-то просто лежал, глядя в темнеющее небо. Я обошёл всех, назначил караул на ночь, заодно убедился, что митральеза на месте и Хосе находится при ней.

Пончо подошёл ко мне, протянул флягу.

— Сеньор, вы ранены?

— Нет, — ответил я, делая глоток. — А ты?

— Царапина. Пуля чиркнула по плечу.

— Скажи, чтобы перевязали тебя.

Он кивнул и отошёл.

Я сел у костра, разожжённого в небольшом углублении, чтобы свет не был виден издалека. Кан Эк бесшумно появился из темноты.

— Барра-Юм, — сказал он, — индейцы ушли вперёд и окружили нас, но завтра вернутся. Нас мало, их много.

— Знаю, — ответил я. — Завтра станем прорываться.

— К Вальядолиду?

— Да. Там стены, там пушки, там мы выстоим.

Ночь прошла тревожно. Индейцы не нападали, но всю ночь мы слышали их крики, песни, звуки барабанов, они готовились к новому бою. На рассвете я поднял отряд.

— Выходим, — сказал я. — К Вальядолиду. Быстро, без паники. Митральезу не бросаем.

Люди зашевелились, собирая вещи. Пончо помогал грузить повозку. Хосе проверял механизмы орудия.

— Хосе, — окликнул я, — сколько у нас осталось патронов к митральезе?

— Две ленты, сеньор, и ещё полсотни россыпью.

— Мало, — вздохнул я, но уж, сколько есть, жрёт она эти патроны, никакого боезапаса не хватит. А ведь всего только одну атаку и сорвали.

Мы двинулись. Впереди шёл Кан Эк с разведчиками, за ним тянулась повозка с митральезой, потом боковое охранение и основные силы в хвосте. Я шёл рядом с митральезой, тревожно оглядываясь вокруг. Индейцы не нападали. Они просто шли следом, на расстоянии, выжидая, и это было хуже любой атаки.

Альварес Чикако ужинал, когда ему принесли записку от комиссара Игнасио Саласа. Пробежав глазами по строкам, он почувствовал, как кусок мяса застревает в горле. Быстро развернув бумагу, он прочитал: «Де ла Барра ускользнул, арестовать не смогли из-за его связей и решительного характера. Могли быть жертвы. Салас».

— Пендехо! — выругался Чикако и, смяв записку, швырнул её под стол. — Какого чёрта? Я плачу им за то, чтобы они делали свою работу, а они… — он, не договорив, залпом допил бокал вина.

Слуги замерли, боясь поднять глаза, и быстро ретировались прочь, оставив хозяина наедине с собою. Он резко поднялся, прошёлся по комнате, затем остановился у окна, глядя на ночные огни Мехико.

— Что теперь скажешь Эвансу? — пробормотал он себе под нос. — Что его приказы выполняют идиоты, не способные сделать элементарнейшее действие?

Постояв возле окна, он принял решение. Нужно придумать оправдание, и быстро, пока хозяин не прислал новый запрос. Чикако вернулся к столу, плеснул себе ещё вина и задумался. Ответственность лежала на нём. Салас подвёл, но перекладывать вину на комиссара — значило признать свою ошибку в выборе исполнителей. Поэтому надо найти другую причину. Слишком быстрое бегство, неожиданная поддержка со стороны родственников идальго, слухи о связях с самим генералом Рочей… Да, это может сработать.

Он достал лист бумаги и принялся писать телеграмму. Чикако сочинял осторожно, взвешивая каждое слово.

«Арест сорван из-за внезапного вмешательства местных властей и связей объекта. Идальго покинул столицу, направляется в асьенду. Жду ваших указаний. Чикако».

Он перечитал текст, поправил пару слов и, позвав слугу, велел утром отправить телеграмму.

— Пусть Эванс думает, что я делаю всё возможное, — пробормотал Чикако, допивая вино. — И пусть этот проклятый идальго сидит в своей сельве и не лезет в столицу.

Он ещё раз взглянул на часы. Поздно. Надо успокоиться и готовиться к завтрашнему дню, но покой не шёл. Мысли о неудавшемся деле жгли изнутри, и только вино помогало заглушить тревогу. Ничего, рано или поздно идальго своё получит…

Посланная Чикако телеграмма пришла в этот же день и легла на стол секретаря мистера Эванса перед обедом. Просмотрев её, секретарь решил не портить шефу аппетит, тем более, сам текст не подразумевал никакой срочности, скорее наоборот, требовал вдумчивости и неторопливого принятия взвешенного решения. Птичка всё равно успела упорхнуть из клетки, ищи её теперь, свищи.

Секретарь аккуратно положил телеграмму в кожаную папку вместе с утренними финансовыми отчётами и коммерческими предложениями. В три часа дня он вошёл в кабинет, бесшумно положил папку на край стола и, не проронив ни слова, удалился.

Эванс поднял голову, проводил секретаря взглядом, но ничего не сказал. Он привык, что его сотрудники не беспокоят по пустякам, и доверял их суждению. Когда за секретарём закрылась дверь, банкир взял папку и начал перебирать бумаги. Телеграмма оказалась в самом низу.

Он прочитал её дважды. Сначала медленно, вдумываясь в каждое слово, потом быстро, пробегая глазами строки, чтобы убедиться, что не упустил деталей.

— Де ла Барра, — произнёс он вслух и откинулся в кресле. — Опять ускользнул, этот грёбанный идальго!

Он вскочил и, подойдя к окну, взглянул на крыши зданий Манхэттена. В голове уже зрел новый план. Если в Мехико не смогли, значит, нужно действовать на Юкатане. Подкупить судей, организовать покушение, найти слабые места в асьенде. Вариантов много. Деньги позволяли многое. Хотя нет, надо обязательно покончить с этим идальго — это уже становилось делом принципа. Пора дать параллельное задание журналисту и своему советнику, пусть ищут компромат и копают материал.

Идальго нужно арестовать и устранить. На Юкатане это сделать проблематично, так как у него есть связи среди местных плантаторов, но что, если подвести его под военное преступление? Он же получил офицерское звание, значит, несёт полную ответственность. Наверное, наступил удобный момент задействовать самые большие его связи, например, через генерала Хуана, пусть немного поработает головой ради этого. Как раз, это дело станет проверкой его лояльности и крепости построенных совсем недавно связей.