А там, глядишь, перспективный юноша чего-то добьётся в этой жизни и когда-нибудь вспомнит о старом полковнике, который смог вовремя предупредить его о возникшей опасности и сохранить тем самым жизнь…

Как только полковник вышел, генерал Паломино подошёл к окну. В небе догорал закат — красный, тревожный, как кровь. Война не заканчивалась, и он не знал, кто в ней опаснее: индейцы или те, кто плетёт интриги в столице. Наверное, всё же последние, потому что, когда в тылу у тебя происходят дрязги и грязные интриги, пополам с саботажем, то воевать становится просто невозможно. «Так и проигрывают войны», — тяжело вздохнул генерал и отошёл от окна, мысленно вернувшись к текущим делам.

Поздним вечером, когда я уже почти спал, меня нашёл адъютант полковника Моралеса и приказал срочно явиться к нему. На мой вопрос, что за срочность и какова причина, если индейцы уже отступили, адъютант промычал нечто невразумительное, сославшись на то, что полковник ничего ему не сказал, а лишь отдал приказ найти Эрнесто де ла Барра и привести в штаб.

Мысленно пожав плечами, но предчувствуя недоброе, я стал одеваться, не забыв прихватить оружие. Разбудил Пончо и Кан Эка и взял их с собой. Адъютант было запротестовал, но, получив мой злой взгляд, быстро заткнулся. Определённая слава уже шла впереди меня, и все видели и знали, что я за человек. Хотя большинство, конечно, только слышало, но слухи обо мне распространялись весьма неоднозначные, и лишний раз со мной не связывались.

Собравшись, мы отправились вслед за адъютантом в штаб. Полковник Моралес сидел за столом, на котором стояла початая бутылка текилы и поздний ужин. Адъютант оставил нас наедине, плотно притворив за собой дверь. Пончо и Кан Эк остались ждать меня в коридоре.

На столе у полковника горела толстая свеча, освещая пространство неверным жёлтым пламенем. Тени плясали на стакане, тарелке с жареным мясом и откупоренной бутылке. Полковник отлил себе текилы в стакан, выпил половину и быстро зажевал алкоголь куском мяса. Потом внимательно посмотрел на меня, медленно двигая челюстями, словно заново осматривая.

Наконец он прожевал и начал разговор.

— Вот смотрю я на тебя, де ла Барра, и никак не могу понять, как ты умудряешься притягивать к себе столько неприятностей и при этом выходить практически сухим из воды, да ещё и с прибытком. Даже сейчас, я, полковник, вынужден тебе помогать, чтобы фактически спасти из тех передряг, в которые ты погрузился по самое горло.

— Что вы имеете в виду, сеньор полковник? — вежливо спросил я, стараясь не выдать волнения, машинально положив ладонь на рукоять револьвера, висевшего с правой стороны. Полковник заметил это, но промолчал.

— Пить будешь? — спросил он, словно пытаясь разрядить обстановку.

— Спасибо, не сейчас.

— А я бы на твоём месте не отказался промочить горло столь достойным напитком, который держали в бочках целый год!

— Спасибо, я воздержусь…

— Ну, как знаешь. Ты догадываешься, зачем я тебя вызвал?

— Весьма смутно. Очевидно, появились какие-то неприятности?

— Да, ты удивительно прозорлив, де ла Барра.

Полковник уже слегка охмелел, но контроль над собой не терял. Он приложился к стакану и допил остатки текилы.

— Так вот, де ла Барра, у тебя большие неприятности. Генералу пришло письмо из военного министерства, в котором ему приказано арестовать тебя и доставить в Мехико. А там… там с тобой может случиться всё, что угодно. Я смог отговорить генерала от этого шага, зная твои связи и личный вклад в эту войну. Но…

— И что сказал генерал? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Генерал сказал, что даст тебе возможность исчезнуть на год, а лучше на два, чтобы о тебе забыли. Так что, цени! Времени у тебя мало, только до утра. А утром я ничего не гарантирую. Может, тебе повезёт, а может, и нет. Как судьба вывезет.

Полковник снова потянулся к бутылке, плеснул текилы полный стакан и залпом выпил его, даже не поморщившись. Смачно зажевал лепёшкой, в которую был завёрнут большой кусок мяса.

— Всё, что я хотел тебе сказать, я сказал. А теперь поступай, как считаешь нужным. Время пошло.

Я молчал, переваривая услышанное. Полковник Моралес, утомлённый долгим днём и выпитой текилой, откинулся на спинку стула и уставился на меня мутноватыми, но всё ещё цепкими глазами.

— Ну что, де ла Барра? — спросил он. — Решай. Времени у тебя лишь до рассвета.

— А что, если я останусь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Тогда я буду вынужден выполнить приказ, вернее, даже не я. У генерала найдутся палачи, что придут за тобой. Арестуют, отправят в Мехико, и там… — он развёл руками, — там ты никому не нужен. Интриги, деньги, чужие интересы. Тебя сожрут за месяц.

— Это точно?

— Точнее не бывает. Генерал мельком показал мне письмо о желательности твоего ареста. Полностью я его не читал, но мне хватило и того, что увидел. Письмо подлинное, в этом нет никаких сомнений, да и генерал о тебе до этого времени не знал, может, слышал, но мельком, а тут такое…

Я кивнул. Всё стало ясно.

— Мне нужно забрать своих людей, — сказал я.

— Забирай, — махнул рукой полковник. — Только без шума, и чтобы никто не узнал. А через пару месяцев, когда всё утихнет, я сделаю вид, что вы погибли. Донесение напишу. Пусть считают вас мёртвыми или пропавшими без вести в сельве.

— Спасибо, сеньор полковник, — я поднялся. — Я этого не забуду.

— Не забудь, — усмехнулся он. — А теперь ступай и смотри, чтобы твои люди держали язык за зубами.

Я вышел из кабинета. В коридоре меня ждали Пончо и Кан Эк. По моему лицу они поняли, что случилось что-то серьёзное.

— Сеньор? — спросил Пончо.

— Потом, — ответил я. — Идёмте.

Мы быстро покинули штаб и направились к полевому лагерю. Ночь уже вступила в свои права, и Вальядолид погрузился в темноту. Только редкие масляные фонари освещали улицы, и тени наши казались длинными и тревожными.

Вернувшись в лагерь, я разбудил всех своих людей. Собрал их в круг и коротко объяснил ситуацию, не сказав, что на меня объявили охоту. Вместо этого я сообщил, что мы срочно передислоцируемся в сельву, там получаем задание, выполняем его, забираем после этого награду и едем обратно в асьенду.

— Нас отправляют на очень ответственное задание, — сказал я. — Причина надуманная, но сопротивляться бесполезно, да и не нужно. За его выполнение каждый получит по десять песо. Уходим в джунгли, а пока собираемся и на рассвете выдвигаемся.

Люди зашевелились, но никто не возразил. Они знали, что я не брошу их, и они не бросят меня.

— Собирайтесь, — приказал я, — перед рассветом выступаем.

Пончо и Кан Эк помогали собирать отряд. Я отошёл в сторону, достал блокнот и карандаш. Нужно было написать два письма — дяде и падре Антонио, сообщить о возникших обстоятельствах коротко, без лишних подробностей.

Письма я запечатал и отдал Пончо.

Скачи в Мериду и передай их лично в руки дяде и падре.

— Сделаю, сеньор, — кивнул он.

— Только не сейчас. Поедешь вместе с нами, а затем, когда мы повернём к асьенде, поскачешь напрямую в Мериду, чтобы они уже знали обо всём, когда я приеду к ним.

— Хорошо, сеньор, как скажете.

Перед рассветом мы выступили, забрав с собой всех раненых, и двинулись в ночь, оставляя за спиной Вальядолид, федеральную армию, полковника Моралеса и генерала Паломино.

— Кан Эк, — позвал я, когда мы углубились в заросли. — Веди кружным путём к асьенде.

— Понял, Барра-Юм, — ответил он и бесшумно скользнул вперёд.

Мы ехали и шли всю ночь, не останавливаясь, минуя заставы и оборонительные порядки юкатеков, верхом и на повозках. Только в обед, когда солнце начало невыносимо палить, я разрешил короткий привал. Я сел у дерева, прислонившись спиной к шершавому стволу.

— Сеньор, — подошёл Пончо. — Вы верите, что мы вернёмся?

— Верю, — ответил я. — Поезжай в Мериду, сейчас самое время.