В общем, пока всё оставлю, возможно, все решится само, тем более, мне предстоит поход к старым руинам, даже скорее к старым гробницам, не сильно приятное занятие, но деваться некуда. С пустыми руками уходить из сельвы нельзя, а я здесь ничего, кроме очков к авторитету у индейцев, пока не заработал. Кстати, уже и патроны к нашим винтовкам заканчиваются, а мы ещё назад не двинулись, да и вообще, шестой месяц пошёл, как я в джунглях завис, меня, наверное, уже и похоронили… М-да.

На следующее утро ко мне явился собственной персоной обещанный проводник. Его звали Ах-Ц’иб: «Тот, кто пишет», но, судя по его облику, он не писал уже много лет, если вообще умел это делать. Старик оказался низкорослым, сгорбленным, как карлик, с лицом, сморщенным, как задница старой обезьяны, и таким же отталкивающим.

Глаза его смотрели куда-то внутрь себя, а губы шевелились беззвучно, словно он вёл диалог с невидимыми собеседниками. Одетый в лохмотья, что когда-то назывались набедренной повязкой, он производил отталкивающее впечатление, за его поясом торчал большой обсидиановый нож с выщербленным лезвием, намекающий на очевидные факты. Глаза его реально горели безумием так, что мне при первом взгляде на него даже стало не по себе.

— Это он, — сказал Кан Эк, кивнув на старика, — Чилам-Балам не обманул. Он действительно безумен, но дорогу знает.

Я подошёл к старику, тот поднял на меня мутные, выцветшие глаза и вдруг прошептал.

— Ты тот, кто разговаривал с Кукульканом. Я чую его дыхание на твоей шее.

Я невольно провёл рукой по шраму, отметине Пернатого Змея. Старик усмехнулся, обнажив беззубые дёсны.

— Идём, идём, — забормотал он, — я долго ждал. Мои кости давно хотят лечь в землю, но духи не пускают, говорят, что я должен передать знания отмеченному Кукульканом, и вот ты пришёл. — Старик повернулся и зашагал к выходу из селения, даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, идёт ли кто за ним.

— Стой, старик! Не время идти сегодня.

— Время, именно сейчас время, или ты идёшь, или никогда не найдёшь! — обернулся старик и, на мгновение помедлив, вновь устремился вперёд. Пришлось экстренно собирать людей и следовать за ним, благо все уже давно находились рядом и ждали только команды.

Я взял с собой четверых: Кан Эка, Пончо и двух самых надёжных индейцев из отряда. Пятым стал сам Ах-Ц’иб, что ждал нас на окраине селения. Он увидел, что я не стал мешкать, и поэтому остановился, ожидая, когда добегут мои люди, и как только все собрались, он тут же устремился вперёд, а мы гуськом зашагали вслед за ним.

Ах-Ц’иб шёл впереди, ни разу не остановившись, не сверившись с солнцем, не глядя на тропу. Он просто шёл, словно его вели невидимые нити, натянутые между деревьями.

К вечеру мы углубились в такие дебри, где даже Кан Эк бывал всего несколько раз. Воздух стал тяжёлым, почти осязаемым, и пахло в нём не только прелой листвой, но и чем-то древним, давно забытым. Ах-Ц’иб вдруг остановился, поднял руку.

— Тихо, — прошептал он. — Они слушают.

— Кто? — спросил Пончо, хватаясь за винтовку.

— Духи, — ответил старик, — те, кто охраняет врата. — Он повернулся ко мне и добавил. — Завтра на рассвете подойдем к первому храму. Туда ты должен войти один. Без оружия. Иначе они тебя убьют.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Они сказали, — старик указал пальцем на темнеющую стену джунглей.

Я посмотрел туда, но смог рассмотреть только сплетение ветвей и лиан. Однако внутри меня шевельнулось странное чувство, которое я уже научился узнавать: словно древний бог Кукулькан стоял рядом. Он не говорил, но его присутствие ощущалось как лёгкий ветерок на шее. Да, казалось, что это бред, и я нанюхался влажных испарений неизвестных растений, что влияют на меня подобно дурману, но… сама обстановка такая, что поневоле поверишь не только в Кукулькана, но и в того, чьё имя не называют.

— Хорошо, — сказал я. — Будем ночевать здесь, а завтра посмотрим, одному мне входить или нет, и зачем богам бояться огнестрельного оружия?

Старик ничего мне не ответил, отвернувшись, он занялся поиском каких-то кореньев в земле. Костер мы развели небольшой, почти не дающий дыма. Ах-Ц’иб сидел у огня, бормоча что-то на языке майя, и его голос сливался с ночными звуками джунглей. Я лёг на подстилку, но сон не шёл, в голове крутились слова старика: «Без оружия, иначе они тебя убьют». Я не знал, кто такие «они» и верить ли ему, но выбора не оставалось. Собственно, «они» — это явно духи. Да, что-то я подустал от этих индейцев и джунглей, да ещё угроз от бесплотных существ, если они вообще имеются.

На рассвете мы тронулись дальше. Через два часа джунгли расступились, и перед нами вскоре открылось пустое пространство. Раньше здесь находилась площадь, а сейчас это был просто кусок сельвы, поросший травой и низкорослыми деревьями и кустарниками, что за века не смогли полностью раздробить камень, на котором и росли. В центре её возвышалась пирамида, многоступенчатая, чёрная от времени, с крутой лестницей, уходящей к вершине. Над ней, сквозь кроны деревьев, пробивались первые лучи солнца, в свете которых камни вспыхивали золотом.

— Храм Ицамна (Itzamná), Царя небес. Он считался верховным божеством и активным владыкой неба, создателем мира и письменности, покровителем жрецов и правителей, — прошептал Кан Эк. — Это старый, очень старый храм. Древнее Чичен-Ицы.

Ах-Ц’иб уже уверенно шёл к лестнице, не оглядываясь. Я снял пояс с револьверами, отдал Пончо винчестер и двинулся следом, оставив себе лишь только огромное мачете и небольшую пороховую гранату, что сделал вчера из глиняного горшка, начинив её свинцовыми пулями и приделав короткий фитиль. Каждая ступень приходилась выше моего колена, и каменные блоки, нагретые солнцем, жгли ладони, когда я опирался на них. Старик взбирался легко, словно был не древним немощным существом, а духом, парящим над землёй.

Я поднялся за ним. На вершине, возвышаясь на небольшой площадке, стоял каменный алтарь. По краям его темнели засохшие пятна, следы вековых жертв. Ах-Ц’иб опустился на колени, коснулся лбом камня и замер. Я встал рядом, не зная, что делать.

— Теперь жди, — сказал старик, не поднимая головы. — Скоро они придут.

— Кто? — спросил я.

Но старик мне не ответил.

— Кто они? — повторил я, чувствуя, как слова растворяются в тяжёлом, спёртом воздухе. Ветер зашелестел листвой, и мне показалось, что где-то в глубине пирамиды раздался глухой, протяжный стон. Я не мог понять, что за звук родился внутри каменных стен, и от этого на душе стало тревожно, но отступать уже поздно. Ну, посмотрим, господа духи, кто кого.

Внезапно старик засуетился. Он забегал по вершине пирамиды, шаря руками по камням, и вдруг откуда-то из щели достал короткую, но толстую палку, вставил её в ранее незаметную мне прорезь и зафиксировал. Вертикальный стержень, укреплённый на горизонтальной площадке, выглядел сюрреалистично. Это оказался гномон, как намного позже понял я. Через несколько минут луч солнца, пробившийся сквозь кроны деревьев, упал на него и отбросил тень.

Тень не стояла на месте, а медленно перемещалась по камню, и старик внимательно следил за ней. Я понял, что он хоть и сумасшедший, но знает что-то важное. Тень в какой-то момент замерла, указав на едва заметный выступ. Почти сразу же солнечный луч ударил в это место, отразившись от кусочка тщательно отполированного обсидиана, вделанного в камень.

Старик, внимательно следивший за лучом, прыгнул аки тигр со своего места и, заметив, куда упал отражённый луч света, нажал на потайной выступ. Заскрежетал скрытый механизм. Казавшаяся незыблемой плита вдруг дрогнула и, повинуясь системе противовесов, стала медленно отходить в сторону, обнажая тёмный проход вниз. Из отверстия пахнуло сыростью, вековой пылью и ещё чем-то сладковато-тошнотворным, запахом, который я не мог узнать, но от которого по коже побежали мурашки.

Кан Эк и Пончо, что всё же поднялись наверх, подошли ближе, держа винтовки наготове. Я жестом приказал им остаться снаружи.