— Слушаю Вас? — спросил он, поднимаясь из-за верстака, заваленного инструментами и полуфабрикатами. Что вы хотите?

— Я бы хотел продать индейские украшения, — сразу переходя к делу, сказал я. — Мне посоветовал вас мой дядя, дон Альберто Вальдеромаро.

— Понял, очень рад. Проходите, присаживайтесь.

Я сел на предложенный стул, достал из кармана небольшую замшевую сумочку и высыпал всё её содержимое на покрытый бархатом столик. Камни неярко блеснули в свете масляной лампы. Ювелир взял в руки лупу и начал рассматривать каждый камень по очереди, иногда поднося их к свету, иногда взвешивая на ладони.

— Хорошая работа, — сказал он, наконец, откладывая в сторону изумруд среднего размера. — Не лучшая, но вполне достойная. Золото тоже неплохое, хотя проба немного занижена. Где вы это взяли, если не секрет?

— Нашёл, — коротко ответил я, — в старом заброшенном храме. В сельве.

Ювелир усмехнулся, но переспрашивать не стал. Такие вещи в Мериде не обсуждают вслух.

— Я могу предложить вам за всё… — он назвал сумму.

Я покачал головой.

— Слишком мало. Эти камни стоят дороже.

— Дороже? — ювелир приподнял бровь. — Они не огранены должным образом, некоторые имеют сколы и трещины. Золото требует переплавки. Я рискую, покупая такой товар.

— Вы рискуете, — согласился я, — но и заработаете немало. Назовите цену, достойную риска. Я понимаю, что эти камни и золотые изделия не представляют никакой культурной ценности, поэтому продаю их вам на лом, но вы понимаете, что я в курсе их примерной стоимости…

— Гм, я бы так не сказал, ну что же, давайте обсудим достоинства и недостатки камней и золота более детально.

Мы торговались с полчаса и, в конце концов, сошлись на сумме, которая меня устроила. Ювелир отсчитал деньги, я спрятал золотые монеты в кошель, а крупные купюры в бумажник, и поднялся.

— Заходите ещё, дон Эрнесто, — сказал ювелир на прощание. — Если найдёте что-то подобное, я всегда готов купить.

— Обязательно, — ответил я и вышел на улицу, где меня ждал яркий солнечный день.

Оглядевшись вокруг и машинально проверив оба револьвера, скорее по привычке, чем по необходимости, я направился в гостиницу, где остановились мои люди. По пути я рассеянно цеплял взглядом фигуры и лица встречавшихся девушек и женщин, но мысли мои были далеко. Я наслаждался чувством, что дела идут неплохо, хотя впереди маячили новые опасности. Война, политика, женщины… всё это стало частью моей жизни. И я не жаловался. Толку клясть судьбу, которая, как даёт, так и отбирает. Мы сами себе и судьи, и дарители. Надо двигаться дальше.

Гостиница оказалась невзрачным двухэтажным зданием с вывеской, которую практически полностью разъели жгучие солнечные лучи. Внутри пахло дешёвым табаком, жареной фасолью и ещё чем-то кисловатым, напоминавшим прокисшее вино. Себастьян, Кан Эк и Пончо сидели за угловым столиком, лениво перекидываясь словами и поглядывая на дверь. При моём появлении они оживились.

— Сеньор, — Себастьян поднялся первым, — мы уж решили, что вы передумали сегодня ехать.

— Ничего я не передумал, — ответил я, жестом приказывая собираться. — Выходим через полчаса.

Кан Эк молча кивнул и начал натягивать дорожную куртку. Пончо проверил оружие, хотя и так знал, что оно в порядке. Себастьян расплатился с хозяином, бросив на стойку несколько серебряных монет.

Через полчаса мы уже гарцевали в сторону выезда из Мериды. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от домов ложились на мостовую, придавая городу какой-то таинственный, почти сказочный вид. В предместьях было тихо, нам попадались только редкие прохожие да собаки, лениво перебегавшие улицу. Мы не торопились, но и не мешкали.

Уже начало основательно смеркаться, когда мы, отъехав на несколько миль от города, вновь остановились на ночлег в очередной гостинице. Это оказалась придорожная таверна, невзрачное, но крепкое строение из местного известняка, с низкой крышей и покосившейся коновязью. Внутри пахло дымом очага и жареным мясом. Хозяин, пожилой метис с седыми усами, встретил нас без лишних вопросов, только скользнул взглядом по оружию и указал на свободные места.

— Комнаты для вас найдём, — сказал он, вытирая руки о засаленный фартук. — Лошадей поставят в конюшню, накормят.

— Хорошо, — кивнул я, бросая на стойку серебряную монету, — и ужин на четверых.

Мы уселись за дальний столик, подальше от окон и любопытных глаз. Себастьян тут же начал что-то рассказывать о своих подвигах в моё отсутствие, но я слушал вполуха, погружённый в свои размышления. Впереди дорога, асьенда, новые заботы. Главное, что у меня есть цель. А это то, ради чего стоит просыпаться по утрам и двигаться дальше, даже когда кажется, что силы на исходе.

Я отодвинул пустую тарелку, допил остатки сока и поднялся.

— Завтра на рассвете выезжаем. Кан Эк, ты первый бодрствуешь. Пончо — второй. Себастьян, ты замыкаешь.

— Всё понял, сеньор, — ответил за всех Себастьян.

Я кивнул и поднялся в отведённую мне комнату. Она оказалась небольшой, но чистой, имела жёсткую кровать, кувшин с водой, таз для умывания. Спать не хотелось, но, как старый солдат, я мог заснуть везде и спать хотел всегда, даже хорошо выспавшись.

Я лёг, закрыл глаза и позволил сну унести себя в темноту. За окном шумел ветер, где-то вдалеке лаяли собаки, и этот привычный, почти домашний шум успокаивал. Завтра ждет новый день и новая дорога, а сейчас — отдыхать!

Утром мы отправились в путь, и достигли асьенды Чоколь к вечеру, без всяких приключений. Дорога привычно петляла среди полей хенекена, и знакомые пейзажи навевали мысли о доме. Въехав во двор, я почувствовал, как напряжение, копившееся в пути, наконец отпустило меня.

Сразу по прибытии я выслушал последние новости от всех, кто оставался в асьенде. Рико доложил, что за время моего отсутствия никто не пытался захватить земли, хотя несколько раз появлялись подозрительные типы, интересовавшиеся, когда вернётся хозяин. Падре Лукас, как сказали, должен был вернуться со дня на день.

Собрав свой отряд, я торжественно наградил деньгами всех, кто ходил со мной в сельву. Каждый получил свою долю: и те, кто сражался с самого начала, и те, кто присоединился позже. Кан Эк, Пончо и Себастьян получили премии сверх обговорённого. Я видел, как блестели их глаза, когда они сжимали в руках серебряные монеты. Для них это были не просто деньги — это являлось признанием их верности и мужества.

Выплатил я премию и всем бойцам, вернувшимся в асьенду после рейда. Люди расходились, довольно пересчитывая монеты. Кто-то уже планировал, как потратит заработанное, кто-то просто улыбался, глядя на непривычную тяжесть в кошельке.

К этому времени как раз вернулся священник, курирующий мою асьенду, падре Лукас. Коренастый, с густой седой бородой, он радостно приветствовал меня, и я почувствовал, что его присутствие здесь не случайно. Падре Антонио прислал его не просто так.

— Дон Эрнесто, — сказал он, пожимая мне руку, — вы живы, и это главное. Господь хранит вас для великих дел.

— Или для великих проблем, падре, — усмехнулся я, — но я рад вас видеть.

Мы прошли в дом, и я усадил его в кресло, у меня к нему как раз образовалось дело, после разговора с дядей. Мысль моя была проста: я хотел оплачивать его услуги, чтобы это бремя не ложилось на плечи моих пеонов, или, по крайней мере, оплачивать половину стоимости.

— Падре, — начал я, присаживаясь напротив, — вы знаете, что я отдал землю пеонам в бесплатную аренду. Но душа человеческая требует не только хлеба. Люди нуждаются в вере, в таинствах, в исповеди. А они не могут платить, у них нет лишних денег.

— Я понимаю, дон Эрнесто, — кивнул падре Лукас, — и я делаю своё дело не ради платы.

— Знаю, — ответил я, — но я не могу допустить, чтобы вы работали за спасибо. Поэтому я хочу взять на себя расходы. Стану платить вам за каждого пеона, который приходит на исповедь, крестит детей или венчается. Не из жадности, а чтобы вы могли служить, не думая о хлебе насущном.