— Поздно констатировать.

— Я приеду.

— Не надо.

— Надо. Я мать, хочешь ты того или нет.

— Вот именно, — сказала я устало. — Вы мать. А я сейчас не в состоянии смотреть на ещё одну Дымову.

Она тяжело вздохнула.

— Хорошо. Но ты должна знать: я не на его стороне.

Эти слова странно кольнули. Не облегчением. Горечью.

— А на чьей?

— На стороне здравого смысла. И ребёнка. Обоих детей, как это ни страшно звучит.

— Не надо про обоих.

— Прости.

Мы замолчали.

Потом она сказала:

— Георгий не простит тебе публичного унижения.

Я холодно усмехнулась.

— Это он сейчас униженный?

— Да. В его голове — да. И это опасно.

— Вы меня пугаете?

— Я тебя предупреждаю. Когда мой сын чувствует, что теряет контроль, он становится жёстким.

Я посмотрела на свои руки. На чуть заметную дрожь пальцев.

— Поздно. Он уже стал.

После звонка мне стало ещё хуже. Не физически. Внутри. Словно кто-то открыл окно в ледяную ночь и оставил его нараспашку.

Я лежала до темноты, а потом встала и пошла в кабинет Георгия.

Оксана увидела меня в дверях гостиной.

— Ты куда?

— Туда, где слишком долго ничего не трогала.

Кабинет пах им. Кожей, бумагой, его парфюмом, властью, которой он здесь дышал. Всё было выстроено идеально: папки по цветам, ручки в стакане, ноутбук, зарядка, ежедневник. На стене — фотографии с форумов, наградные дипломы, снимок с каким-то министром, улыбающийся Георгий в дорогом костюме. Победитель жизни.

Я встала посреди комнаты и почувствовала, как меня начинает трясти.

— Юль, — тихо сказала Оксана сзади. — Может, не надо?

— Надо.

Я подошла к столу и открыла верхний ящик. Бумаги. Договоры. Чеки. Визитки. Ничего личного, разумеется. Георгий слишком любил порядок, чтобы оставлять улики на поверхности.

Во втором ящике лежали зарядки, флешки, ключи от офиса и запасной телефон.

Я замерла.

— Оксан.

— Что?

Я подняла аппарат.

— У него второй телефон.

Она выругалась шёпотом.

— Открывай.

Телефон был заблокирован.

— Пароль? — спросила она.

Я смотрела на экран. Потом ввела дату рождения Дмитрия… Снова внутренне вздрогнула. Нет. Ввела дату рождения нашего сына? Его не было. Ввела дату рождения Георгия. Не подошло. Мою. Нет. Людмилы Дымовой-старшей? Нет.

Оксана вдруг сказала:

— Попробуй её возраст.

— Что?

— Двадцать четыре. Или её дату.

Меня передёрнуло, но я набрала.

Открылось.

Я села прямо на ковёр.

Второй телефон оказался не рабочим. Любовным. Их переписка распахнулась мне в лицо так, будто кто-то сдёрнул кожу.

«Скучаю по тебе».

«Она спит, я выйду через десять минут».

«Ты сегодня пахла ванилью, с ума свела».

«Наш мальчик будет самым красивым».

«Люда, потерпи ещё чуть-чуть. Я всё решу».

Я читала, и каждая строчка раздирала меня медленно, со вкусом. Не потому, что я не знала. А потому, что знание было одним, а чужая нежность — другим. Он писал ей так, как давно не писал мне. Если вообще когда-либо писал. С терпением, лаской, жадностью, обещаниями.

В галерее были фото.

Её лицо на подушке.

Её босые ноги в отеле.

Его рука у неё на животе.

Кольцо на её пальце. Тонкое, с камнем. Не обручальное. Но подарок.

— Господи… — выдохнула Оксана у меня за спиной.

Я пролистывала дальше, не чувствуя пальцев.

И вдруг увидела перевод.

Две недели назад.

«Для аренды квартиры. Не хочу, чтобы ты жила с матерью в таком положении».

Сумма была такой, что у меня заледенела спина. Этой суммы мне Георгий жалел на новую машину полгода. Говорил: не время, нецелесообразно, сейчас другие приоритеты. Другие приоритеты, да. Беременная любовница в съёмной квартире.

— Сохраняй всё, — быстро сказала Оксана. — Скринь, отправляй мне, на почту, куда угодно.

И я начала.

Час. Полтора. Дрожащими пальцами, с тошнотой, со слезами, я сохраняла свою смерть в цифровом виде. Каждое «люблю», каждое «скоро будем вместе», каждое фото, каждый перевод, каждую бронь отеля, каждую ложь, подкреплённую временем и суммой.

Когда закончила, меня уже мутило так, что я едва добежала до ванной.

На этот раз меня вывернуло по-настоящему.

Оксана держала мои волосы.

— Всё. Всё. Хватит.

Я сползла на пол, прижимая лоб к холодной плитке.

— Я хочу, чтобы ему было так же больно.

— Будет.

— Нет. Не так. Он не умеет. Он не чувствует так.

— Значит, почувствует иначе.

Я подняла голову.

— Как?

Оксана посмотрела на меня тем особенным взглядом, который был у неё только в самые опасные минуты.

— Через деньги. Через репутацию. Через контроль. Через то, что для него важнее любви.

Я молчала.

— Не ради мести, — продолжила она. — Ради справедливости. И ради твоего ребёнка. Ты не должна остаться с пустыми руками, пока он снимает любовнице квартиру и гладит её живот за твой счёт.

Я закрыла глаза.

Где-то глубоко, под болью, под унижением, под страхом за ребёнка, загорелся первый настоящий уголёк. Не слабость. Не отчаяние.

Намерение.

— Мне нужен адвокат, — сказала я.

— Уже ищу, — ответила Оксана.

Глава 5

Глава 5

На следующее утро я проснулась не от тошноты. От тишины.

Та тишина была странной. Настороженной. Как если бы дом ждал, в какую сторону я качнусь: в слёзы или в бой.

Я лежала, глядя в потолок, и думала о ребёнке. Не о Георгии. Не о Людмиле. О ребёнке. Внутри меня рос человек, который ни о чём не просил, кроме шанса. И впервые за эти страшные сутки я почувствовала не только страх. Что-то похожее на дикое, первобытное желание защищать.

Я медленно положила ладонь на живот.

— Я тебя не отдам, — шепнула в пустоту. — Никому. Даже своему ужасу.

Телефон лежал на тумбочке. Семь пропущенных от Георгия. Два сообщения от свекрови. Три от Рыбиной. И одно от неизвестного номера.

«Юлиана Сергеевна, здравствуйте. Меня зовут Павел Тумачов. Я адвокат. Ваш супруг попросил связаться с вами для обсуждения условий добровольного урегулирования имущественных вопросов».

Добровольного.

Урегулирования.

Я села в кровати и перечитала ещё раз.

Оксана вошла с подносом — чай, тост, сухари.

— Ты чего?

Я молча протянула ей телефон.

Она прочитала и так скривилась, будто откусила лимон вместе с кожурой.

— Быстро работает.

— Он уже всё решил.

— Нет, — сказала она жёстко. — Он решил за тебя. А это не одно и то же.

Я посмотрела на неё.

— Ты нашла кого-нибудь?

— Да. Есть один. Хороший. Жёсткий. Дорогой, конечно.

— У меня нет своих денег.

— Уже есть, — сказала она и села на край кровати. — Я перевела тебе на отдельную карту.

Я уставилась на неё.

— Откуда?

— Из салона. Там часть и твоя. Ты два года тащила на себе клиентов, записи, бухгалтерию, поставки. Хватит уже делать вид, что у тебя ничего нет.

У меня защипало в глазах.

— Оксан…

— Даже не начинай. Сейчас ты идёшь в душ, пьёшь чай и едешь со мной к Красову.

— К кому?

— К Дмитрию Красову. Адвокат. Я вчера ему всё рассказала.

Имя ударило странно. Дмитрий. Не будущий сын Георгия. Не фальшивая оговорка. Взрослый мужчина, который, возможно, станет моей первой защитой.

— Сегодня? — спросила я.

— Сегодня. Пока ты ещё горячая. Пока не решила, что проще лечь и умереть красиво.

Я горько усмехнулась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Поэтому и тащу.

В кабинете Дмитрия Красова пахло кофе и дорогой бумагой. Он оказался не старым сухарём, как я ожидала, а мужчиной лет сорока с небольшим, тёмноволосым, собранным, с внимательными глазами. Никакой слащавой жалости. Сразу плюс сто к доверию.

Он выслушал всё почти не перебивая. Только иногда уточнял даты, суммы, фамилии. Когда я дошла до второго телефона и переводов на аренду квартиры Людмиле, он коротко кивнул.