У меня защипало в носу.

— Почему вы со мной так?

— Как?

— Будто я чего-то стою.

Он посмотрел на меня так спокойно, что от этого стало почти невыносимо.

— Потому что вы и стоите.

Я закрыла глаза.

В тот вечер он ушёл не сразу. Мы говорили о чём-то простом. О еде, которую я не могла видеть. О том, как Москва в апреле всегда похожа на человека с температурой — то жар, то озноб. О том, что у него тоже есть сестра, старшая, властная, и они не разговаривают уже три года.

— Почему? — спросила я.

Он усмехнулся без радости.

— Она решила, что знает, как мне лучше жить. Я тогда был женат, поздно приходил, жил работой. Ей казалось, жена меня не любит, а я слепой. В итоге жена ушла. Сестра оказалась права. А я так и не научился прощать ей форму этой правоты.

— Значит, вы тоже были женаты.

— Был.

— Любили?

Он помолчал.

— Да.

— А она?

— Думаю, сначала тоже.

Мне вдруг стало странно тепло и больно одновременно. Словно рядом сидел не просто врач, а мужчина с собственными обломками внутри.

— И вы больше не хотите? — спросила я.

— Чего?

— Любить.

Он посмотрел мне в лицо.

— Я не хочу врать себе.

Мы молчали.

Потом он встал.

— Отдыхайте. И, Юлиана…

— Да?

— Не отвечайте сегодня никому, кто делает вам хуже.

Я улыбнулась уголком рта.

— Хорошее назначение.

— Одно из лучших.

Когда он ушёл, я осталась лежать в полутьме, гладя ладонью живот.

И впервые за очень долгое время подумала не о мести.

О будущем.

О том, что, может быть, после боли существует не только пустота.

Глава 21

Глава 21

Из больницы меня не выпускали три дня.

За это время Георгий позвонил двадцать семь раз.

Я не ответила ни разу.

Писал тоже. Сначала зло:

«Ты специально отключилась?»

Потом раздражённо:

«Где Варя?»

Потом уже иначе:

«Юлиана, ответь. Мне сказали, ты в клинике. Что случилось?»

Это сообщение я перечитала трижды.

Не потому, что во мне шевельнулась надежда на заботу. Нет. Просто удивительно было видеть, как он мечется от злости к тревоге, когда теряет доступ.

Я всё равно не ответила.

Ответил Красов. Ему.

Очень коротко.

«Клиентка в стационаре. Давление с вашей стороны будет расценено дополнительно».

После этого звонки прекратились на двенадцать часов.

А потом пришла свекровь.

Людмила Дымова стояла у моей палаты с букетом белых тюльпанов и лицом женщины, которой стыдно за сына больше, чем за себя когда-либо.

— Можно? — спросила она.

Я кивнула.

Она вошла, поставила цветы на тумбочку и долго молчала.

— Ты похудела.

— Спасибо, очень вовремя.

Она слабо улыбнулась.

— Не язви, у меня и так сердце садится.

Я смотрела на неё внимательно. Эта женщина никогда не была мне близкой. Мы слишком по-разному понимали семью. Для неё брак был системой выдержки. Для меня когда-то — любовью. Потом тоже системой. И вот мы обе проиграли одному и тому же мужчине, только каждая по-своему.

— Он знает? — спросила она.

— Что я на сохранении? Да.

— И?

— И ничего.

Она села на стул.

— Он приезжал ко мне вчера ночью.

Я напряглась.

— Зачем?

— Пил чай и говорил, что ты его уничтожаешь.

Я даже усмехнулась.

— Бедный мальчик.

Она вдруг устало закрыла глаза.

— Юлиана, ты не представляешь, как мне мерзко слышать, что мой сын разговаривает о собственной жене как о враге, который отнимает у него имущество. Не семью. Не ребёнка. Имущество.

Я молчала.

Она посмотрела на мой живот.

— Ты хочешь оставить ребёнка?

Вопрос был прямой. Без приправ. И именно за это я внезапно испытала к ней что-то похожее на уважение.

— Да, — ответила я.

— Даже так?

Я медленно кивнула.

— Даже так.

— Любишь уже?

Я положила ладонь на живот.

— Боюсь сильнее, чем люблю. Но, наверное, уже да.

Она долго смотрела на мои пальцы.

— Хорошо.

— Вы не будете уговаривать меня подумать?

— Нет. Это единственное чистое, что осталось во всей этой истории.

У меня неожиданно сжалось горло.

— Зачем вы пришли? — спросила я тихо.

Она посмотрела прямо.

— Предупредить.

— О чём?

— Георгий собирается давить через совет директоров. Он боится, что если ты вытащишь наружу историю с Рыбиной и Мировой, то посыплются контракты. Значит, он попытается выставить тебя эмоционально нестабильной. Уже собирает справки, что ты якобы на лечении из-за нервного срыва и не вполне адекватно оцениваешь реальность.

Во мне всё заледенело.

— Он хочет объявить меня ненормальной?

— Не официально. Намекнуть. Подсунуть фон.

Я закрыла глаза.

— Господи.

— Я поэтому и пришла. Чтобы ты знала: он в отчаянии. А значит, будет всё грязнее.

Я открыла глаза снова.

— А вы? Почему не на его стороне?

Она улыбнулась страшно, горько.

— Потому что я слишком хорошо знаю, что бывает, когда женщина молчит рядом с мужчиной, который всегда считает себя правым.

Эта фраза ударила неожиданно глубоко.

— Вы про его отца? — спросила я осторожно.

Она не ответила сразу. Потом кивнула.

— И про себя.

Когда она ушла, я долго смотрела на тюльпаны. Белые. Чистые. Как насмешка над всей той грязью, в которой мы вязли.

И в этот же вечер мне написал Глазков:

«Ваша свекровь вызывает у меня уважение. Редкий экземпляр».

Я уставилась на экран.

«Вы видели её?»

«Да. Она выходила от вас с лицом человека, который хочет убить сына, но воспитан слишком хорошо».

Я рассмеялась в голос. Тихо. Но по-настоящему.

И это был мой первый настоящий смех за долгое время.

Глава 22

Глава 22

Выписали меня в субботу.

Дом встретил меня запахом запечённой рыбы, чистыми простынями и Варей, которая кинулась обнимать меня так осторожно, будто я была стеклянная. Я прижала её к себе и поняла: вот оно. Не победа в суде, не разбитые любовницы, не замороженные счета. Вот. Моя девочка дома. Мой ребёнок внутри жив. Я всё ещё стою.

Но долго спокойно постоять мне не дали.

Уже вечером Красов приехал с новостями.

— Есть два варианта, — сказал он, сев в гостиной. — Первый: продолжаем давить тихо, берём своё через суд и сделки. Второй: роняем его жёстко.

— Что значит жёстко? — спросила я.

Он достал телефон и открыл письмо.

— Анонимная рассылка по части его партнёров. Не всё. Только куски, которые заставят их усомниться в его устойчивости и прозрачности финансов.

Оксана присвистнула.

— Красиво.

Я смотрела в экран.

— Это законно?

— На грани. Я не люблю такие методы. Но он уже вышел в грязь первым.

Я молчала.

— Решать вам, — сказал Красов.

— Если я соглашусь, это будет месть?

Он посмотрел на меня честно.

— Да.

— А если нет?

— Тогда только стратегия.

Я закрыла глаза.

Внутри шла борьба. Не между добром и злом. Всё было сложнее и грязнее. Между женщиной, которая хотела справедливости, и женщиной, которую уже жрала жажда увидеть, как у него отнимают воздух кусок за куском.

— Я не хочу стать им, — сказала я.

Красов кивнул.

— Тогда не надо.

Оксана резко повернулась ко мне:

— Юля, ты серьёзно? Он пытается объявить тебя сумасшедшей, давит на Варю, загоняет тебя на сохранение, а ты ещё думаешь, не слишком ли жестоко ударить в ответ?

Я посмотрела на неё.

— Да. Думаю.

— Почему?

Я положила ладонь на живот.

— Потому что этот ребёнок и так зачался в грязи. Я не хочу, чтобы он рос из женщины, которая стала наслаждаться разрушением.

Повисла тишина.

Красов медленно убрал телефон.

— Хорошо. Тогда работаем только в рамках закона. Но жёстко и без сантиментов.