Оксана сквозь зубы сказала:

— Ну надо же. Удивительный поворот.

Я молчала.

Людмила вскинула на меня мокрые глаза.

— Ты знала?

— Да.

— Почему не сказала мне сразу?

Я посмотрела на неё так долго, что она опустила взгляд первой.

— Потому что я не обязана была спасать женщину, которая помогла разрушить мою жизнь.

У неё задрожали губы.

— Я думала, он любит меня.

— Возможно, любил. Как умеет. То есть пока ты была новой.

Оксана тихо фыркнула:

— Жестко, зато правда.

Людмила закрыла лицо ладонями и вдруг разрыдалась. Не красиво, не деликатно. По-настоящему. Меня не тронуло. Но и злости уже не было. Я смотрела на неё и видела своё отражение — только на более ранней стадии.

— Он сказал, что без суда потеряет слишком много, — плакала она. — Что ты его душишь, что из-за тебя у него всё рушится, что я должна быть умнее, терпеливее, не раскачивать. А потом я увидела, что он врал и мне тоже. Всё время.

— Добро пожаловать, — сказала я тихо. — Теперь ты хотя бы понимаешь, где живёшь.

Она резко убрала руки от лица.

— Я не знала, что он такой.

— Все мы когда-то этого не знали.

Повисла тяжёлая тишина. Потом Людмила прошептала:

— Я хочу уйти.

Оксана вскинула брови.

— Так уходи.

— Мне некуда. Квартира оплачена на месяц, потом он сказал, что решит. Я не могу вернуться к матери, она меня убьёт. Я беременна, работы нормальной нет, всё было на нём…

Она замолчала и сама услышала, как страшно это звучит.

И тут, против моей воли, внутри кольнуло. Не жалость даже. Узнавание. Эта девочка действительно строила свою жизнь на мужчине, который любил только собственную власть над чужой жизнью.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я.

Она подняла голову.

— Не знаю. Наверное… чтобы ты сказала, что я дура. Чтобы это хоть как-то стало настоящим.

Оксана скрестила руки на груди.

— Ты дура.

Я посмотрела на неё.

— Оксан.

— А что? Она пришла за диагнозом — получай.

Людмила не обиделась. Только кивнула.

— Да. Дура.

Я медленно выдохнула.

— Хорошо. Ты дура. Но не смертница. И у тебя ребёнок. Значит, сейчас ты идёшь домой, ешь, спишь и завтра ищешь работу.

Она уставилась на меня.

— Что?

— Ты слышала. И ещё — не веришь ему ни одному слову. Больше никогда. Даже если он встанет на колени и начнёт читать стихи.

— Он не встанет, — прошептала она.

Я посмотрела ей в лицо.

— Вот и отлично. Меньше театра.

Она вдруг спросила:

— Ты меня ненавидела?

— Да.

— А сейчас?

Я долго молчала.

— Сейчас мне некогда тратить силы на ненависть. У меня ребёнок и война.

Людмила закрыла глаза и кивнула так, будто это был самый честный ответ из всех возможных.

Когда она ушла, Оксана резко повернулась ко мне:

— Ты слишком мягкая.

— Нет.

— Тогда что это было?

Я устало потёрла виски.

— Это было понимание, что он жрёт всех одинаково. Меня. Её. Рыбину. Только разными ложками.

Оксана подошла ближе и присела на край стула.

— Ты ведь не простила её?

— Нет.

— Тогда почему помогла?

Я положила ладонь на живот.

— Потому что не хочу стать такой же, как он. Мне нужна месть, а не гниль.

Оксана смотрела на меня долго.

— Вот за это я тебя и люблю. Хотя иногда хочется встряхнуть.

Телефон на столе завибрировал. Георгий.

Я посмотрела на экран и почувствовала, как по телу проходит холодное, почти приятное напряжение.

— Он уже знает, — сказала я.

— Возьмёшь?

Я кивнула.

— Да?

На том конце было тихо. Слишком тихо.

— Ты её видела?

— Кого именно? У тебя теперь без уточнений сложно.

Он тяжело выдохнул.

— Не надо.

— А ты не начинай.

— Она была у тебя?

Я улыбнулась. Медленно.

— Да.

Пауза. Я слышала его дыхание.

— И что ты ей сказала?

— Правду. Она полезная штука. Попробуй когда-нибудь.

Он заговорил жёстче:

— Не вмешивайся.

— Поздно. Ты сам вмешал меня во всё, когда начал таскать свою ложь по чужим постелям.

— Юлиана…

— Всё, Георгий. Теперь крутись сам.

Я отключилась.

И в эту секунду впервые по-настоящему почувствовала вкус расплаты.

Глава 18

Глава 18

На следующий день рухнула Рыбина.

В буквальном смысле слова — явилась в салон с красными глазами, трясущимися руками и набросилась на Оксану в кабинете так, что администраторша выскочила в коридор белая как простыня.

Я сидела дома, когда Оксана позвонила по видеосвязи.

— Ты должна это видеть.

На экране Людмила Рыбина металась по комнате. Идеально уложенные волосы сегодня торчали в разные стороны, тушь растеклась, на губах ни капли цвета. Она уже не походила на хозяйку красивой жизни. Скорее — на женщину, у которой выдернули пол.

— Где она? — спрашивала она почти истерически. — Эта девка была у тебя? У Юлианы? Вы все знали?

Оксана, сидя в кресле, глядела на неё с ледяным спокойствием.

— Сядь и не ори.

— Он мне врал! — выкрикнула Рыбина. — Мне! Говорил, что я единственная взрослая женщина в его жизни, что с той дурой всё давно заканчивается, а сам…

— А сам мужик с конвейером, — холодно закончила Оксана. — Поздравляю с открытием.

Я молчала. Смотрела и чувствовала, как внутри нет ни жалости, ни злорадства. Только страшное, чистое удовлетворение от точности мира: ложь пожирала своих детей по очереди.

— Юлиана! — Рыбина вдруг уставилась в экран. — Ты ведь знала? Фото были у тебя?

— Да.

— Почему ты не сказала мне?

Я чуть склонила голову.

— Ты серьёзно спрашиваешь это после того, как месяцами молчала, зная про него и Мирову?

Она дёрнулась, словно я ударила.

— Это другое.

— Нет. То же самое. Только теперь больно тебе.

Рыбина рухнула в кресло и закрыла лицо руками.

— Он клялся, что со мной всё по-настоящему.

— Он многим клянётся красиво, — сказала я. — В этом его главный талант.

Оксана выключила видео и перезвонила голосом спустя десять минут.

— Ну, всё. Её прорвало. Орёт, что продаст свою долю и уедет, что он испортил ей жизнь, что из-за него теперь и бизнес треснет, и репутация.

— А ты?

— А я сказала: добро пожаловать в клуб женщин, которые зачем-то поверили Георгию Дымову.

Я закрыла глаза. Имя его прозвучало как диагноз.

— Знаешь, что самое мерзкое? — спросила Оксана.

— Что?

— Что даже теперь они обе считают, что были у него не такими, как ты. Что с ними любовь, а с тобой давно только быт. А потом оказывается: они обе тоже были всего лишь этапом.

Я медленно кивнула.

— Потому что он не любит женщин. Он любит своё отражение в их глазах.

— Вот. Это и надо вбить ему обратно в горло.

К вечеру мне стало плохо. Не морально — физически. Голова раскалывалась, в животе тянуло, тело ломило, будто меня били изнутри. Глазков велел приехать.

В клинике он встретил меня уже хмурый.

— Давление прыгнуло?

— Кажется, да.

— Стресса меньше стало? — спросил сухо, и в этой сухости я вдруг услышала злость. Не на меня. За меня.

— Вы правда хотите ответ? — спросила я с кривой усмешкой.

Он усадил меня на кушетку.

— Нет. Но хочу, чтобы вы перестали жить так, будто должны выдержать всё подряд только потому, что умеете.

— Я не умею. Я просто пока не развалилась.

Он посмотрел на меня долго. Так, что у меня внутри вдруг всё стало слишком чувствительным.

— Это не одно и то же.

Осмотр показал, что с ребёнком всё нормально. Со мной — не очень.

— Вам нужен покой, — сказал он уже в кабинете. — Настоящий. Не такой, где вы лежите и параллельно ведёте войну по телефону.

— А если война не ждёт?

— Пусть подождёт.

— Удобно сказать.

Он резко встал, отошёл к окну и только там произнёс: