— Я не возьму, — сказала я.

Оксана взглянула на экран и побледнела.

— Возьми.

— Зачем?

— Потому что я думаю, ты должна это услышать.

Я провела пальцем по экрану.

— Да.

В трубке повисла тяжёлая пауза.

— Юль… — голос у Рыбиной был осторожный, натянутый. — Ты дома?

— Гениальный вопрос. Что надо?

Она помолчала.

— Я узнала только сегодня.

— О чём именно? О том, что мой муж спал с женщиной вдвое младше? Или о том, что половина города, наверное, знала раньше меня?

— Не надо так.

— А как надо? Как вам всем удобно?

— Я не знала, что всё так далеко зашло.

— Но знала, что что-то есть?

Тишина.

Мне стало холодно.

— Значит, знала.

— Юля…

— Ты знала.

Оксана закрыла глаза рукой. Ей даже смотреть на меня стало больно.

— Я видела их пару раз, — быстро заговорила Рыбина. — Но Георгий сказал, что это деловые встречи, потом как-то… потом я уже поняла, но не лезла. Это не моё дело, Юль.

Я прижала пальцы ко лбу.

— Не твоё дело? Я сидела с тобой рядом, пила кофе у тебя в салоне, рассказывала, что он отдаляется, что дома чужой холод, что я с ума схожу, а ты смотрела мне в глаза и молчала?

— Я не хотела ломать твою семью.

Я тихо рассмеялась.

— Вы все удивительные. Он изменял — а ломала семью почему-то всегда должна была я. Если бы узнала. Если бы спросила. Если бы устроила сцену. Если бы не промолчала. Вам всем так удобно, правда? Пока жена молчит — она мудрая. Как только заговорила — истеричка, разрушительница, дура.

— Я хотела как лучше.

— Для кого?

Она не ответила.

Я сбросила вызов.

И тут же согнулась от резкой боли внизу живота.

Не сильной. Не режущей. Но такой страшной, что из меня вылетел воздух.

— Юля! — Оксана вскочила. — Что?

Я схватилась за край стола.

— Живот…

— Сильно?

— Не знаю… Господи…

Оксана уже искала телефон.

— Всё. Мы едем к врачу. Немедленно.

— Не надо… Может, просто нервы…

— Именно потому что нервы. Вставай.

Через двадцать минут мы были в машине. Я сидела, вжавшись в спинку, с ладонью на животе. В голове било одно: только бы не сейчас. Только бы ребёнок не заплатил за чужую подлость.

Оксана вела быстро, зло, не разговаривала.

В частной клинике нас приняли почти сразу. Белый коридор, мягкий свет, запах антисептика. Я переодевалась за ширмой и чувствовала себя каким-то случайным телом, из которого вот-вот вынесут приговор.

Врачом оказался мужчина. Спокойный, лет сорока пяти, с фамилией Глазков на бейдже.

— Ложитесь, Юлиана Сергеевна, — сказал он мягко. — Давайте посмотрим.

Я легла.

Холодный гель на коже. Тёмный экран. Стучащее сердце — моё или ребёнка, я не сразу поняла.

Доктор водил датчиком, молчал. И от этого молчания мне стало почти плохо.

— Скажите что-нибудь, — выдавила я.

Он повернул ко мне экран.

— Беременность маточная. Срок маленький, но всё выглядит нормально. Угроза есть на фоне сильного стресса. Вам нужен покой. Максимальный.

Я закрыла глаза.

Нормально.

Ребёнок был. Живой. Здесь.

Из горла вырвался всхлип — тихий, беспомощный.

Доктор подал мне салфетку.

— Плакать можно. Паниковать не нужно.

Оксана стояла у двери, бледная как мел.

— Всё в порядке?

— Пока да, — ответил Глазков. — Но если хотите сохранить беременность, ей нужен режим. Никаких истерик, переездов, тяжёлых разговоров в ближайшие дни. И желательно поддержка рядом.

Я почти рассмеялась. Поддержка. Какая роскошь.

После осмотра я сидела в коридоре с листом назначений в руках и смотрела в одну точку.

— Ты слышала? — шептала Оксана. — Всё хорошо. Слышала? Всё хорошо.

Я кивнула.

Потом посмотрела на неё.

— А если бы не было?

Она села рядом и сжала мою ладонь.

— Не смей.

— Я серьёзно. Если бы не было… мне было бы легче? Или я бы умерла совсем?

Оксана крепко зажмурилась.

— Я не знаю. И не хочу знать. Ты сейчас просто дышишь и едешь домой. Всё.

Мы уже собирались уходить, когда из другого конца коридора раздался знакомый голос.

— Юлиана?

Я подняла голову.

К нам шёл Георгий.

И рядом с ним — Людмила.

Он был бледный, злой, в пальто нараспашку. Она — растерянная, с опухшими глазами. Видимо, после разговора у меня ей тоже стало не до красоты.

Я встала медленно.

Георгий посмотрел на лист в моей руке, потом на моё лицо, потом вниз — на живот. И всё понял.

— Ты была у врача? — спросил он.

— Представь себе.

— Что сказал?

— А теперь тебе интересно?

— Юлиана, не начинай.

— Не начинать? — я сжала лист так, что он смялся. — Ты приехал сюда с ней, после того как она приходила ко мне домой, после того как ты устроил из моей жизни мясорубку, и всё ещё разговариваешь со мной этим тоном?

Людмила тихо сказала:

— Георгий, не надо…

— А ты молчи, — повернулась я к ней. — Ты уже всё сказала.

Он шагнул ближе.

— Я имею право знать, что с ребёнком.

— А я имею право не видеть вас обоих рядом, пока меня выворачивает от вашего счастья.

Оксана встала между нами.

— Всё. Хватит. Уходите оба.

Георгий не сводил с меня взгляда.

— Юлиана.

— Что?

И тут он сказал то, после чего я поняла: назад не будет вообще ничего.

— Если ты собираешься использовать ребёнка как оружие, у нас будут проблемы.

Я смотрела на него секунду. Две. Три.

Потом подошла вплотную.

Людмила побледнела, Оксана дёрнулась, но я не ударила.

Я сказала очень тихо:

— Ты уже сделал моего ребёнка заложником своей подлости. Не смей теперь приписывать это мне.

Развернулась и пошла к выходу.

И уже у двери услышала, как Людмила сказала ему дрогнувшим голосом:

— Георгий… зачем ты так?

Я не обернулась.

Потому что впервые за долгое время меня перестало интересовать, что ему там ответят.

Глава 4

Глава 4

Дома стало тихо. Не мирно — именно тихо. Как бывает после взрыва, когда стены ещё целы, а уши всё равно звенят.

Оксана уложила меня в спальне, заставила выпить воду, таблетки, что прописал Глазков, и даже прикрикнула, когда я попыталась встать.

— Лежи.

— Я не больная.

— Нет. Ты просто женщина, которая за двое суток получила измену, развод, чужую беременность, свою беременность и цирк в клинике. Конечно, ты совершенно здорова.

Я отвернулась к стене.

— Я позвоню в салон, — сказала она уже мягче. — Скажу, что тебя не будет.

— Скажи, что я умерла.

— Не дождутся.

Я хотела уснуть, но не могла. Мысли шли рваными кусками, как порванная плёнка: лицо Людмилы в дверях, ладонь Георгия на её животе, вторая полоска теста, холодный гель на УЗИ, фраза про «оружие». Я лежала и чувствовала, как внутри нарастает не только боль. Злость. Новая, чистая, опасная.

К вечеру позвонила свекровь.

Людмила Дымова.

Я смотрела на экран, и меня чуть не передёрнуло от совпадения имён. Его любовницу звали так же, как его мать. Какая-то злая, пошлая насмешка судьбы.

— Возьмёшь? — спросила Оксана.

— Придётся.

Я ответила.

— Юлиана, — голос свекрови звучал ровно, чуть сухо. — Что у вас происходит?

— А что вам сказали?

— Георгий сказал, что вы поссорились. Что ты ведёшь себя неадекватно. И что Оксана настраивает тебя против него.

Я прикрыла глаза.

— Конечно.

— Я хочу услышать твою версию.

Я долго молчала. Потом всё-таки сказала:

— Ваш сын изменял мне. Его любовница беременна. Я тоже беременна. Он хочет уйти.

На том конце повисла тишина.

Потом тихое:

— Господи.

Я села на кровати.

— Вы не знали?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, Юлиана.

В её голосе было столько настоящего потрясения, что я поверила.

— Он с ума сошёл, — выдохнула она.