Заседание прошло жёстко.

Я сидела рядом с Красовым и чувствовала, как каждый взгляд Георгия впивается в меня с холодной, почти хирургической ненавистью. Он был идеально собран: серый костюм, безупречный галстук, гладко выбритое лицо. Только глаза выдавали. В них больше не было ни усталой нежности мужа, ни раздражённого снисхождения. Там остался только противник.

Судья слушала сухо, коротко, без эмоций.

Красов говорил чётко. По пунктам. Переводы. Счета. Аренда квартиры для Людмилы Мировой. Покупки. Попытки вывода средств. Давление на супругу. Беременность истицы. Необходимость сохранить имущественную базу до основного разбирательства.

Адвокат Георгия — Тумачов — отбивался красиво. Он всегда говорил так, будто правда состояла из интонаций. Но сегодня Красов был сильнее.

Когда судья объявила о частичном удовлетворении обеспечительных мер, Георгий побледнел так заметно, что даже Тумачов на секунду сбился.

Часть счетов заморозили.

Квартира и загородный дом попали под ограничение.

Я не чувствовала триумфа.

Только тяжёлое, почти жестокое удовлетворение.

Вот. Наконец-то ему стало неудобно.

На выходе из суда Красов наклонился ко мне:

— Сейчас он подойдёт. Не разговаривайте с ним без меня.

Я не успела ответить.

Георгий уже шёл к нам.

Быстро. Жёстко. Без привычной вальяжности.

— Это ты сделала? — спросил он, остановившись почти вплотную.

— Нет, — ответила я спокойно. — Это ты сделал. Я просто перестала покрывать.

— Ты понимаешь, чем это обернётся?

— Надеюсь, да.

Он резко повернулся к Красову:

— Поздравляю. Нашли себе клиентку, которая хочет крови?

Красов даже не улыбнулся.

— Я нашёл женщину, которую ваш клиент слишком долго считал мебелью.

У Георгия дёрнулась щека.

— Не вмешивайтесь в личное.

— Вы сами превратили личное в юридическое.

Я молчала.

Георгий снова посмотрел на меня.

— Ты довольна?

Я задумалась на секунду.

— Нет. Но впервые за долгое время мне не противно смотреть на себя в зеркало.

Его взгляд скользнул по моему лицу, потом ниже, на живот. И в этот момент я впервые увидела не злость.

Страх.

Короткий. Почти невидимый. Но настоящий.

Как будто до него дошло: внутри меня есть жизнь, которую он больше не контролирует. Ребёнок, которого он не может назвать, переместить, купить, объяснить, переписать на удобный сценарий.

Он быстро собрался обратно.

— Это ещё не конец.

— Для тебя — да, — сказала я.

Он усмехнулся.

— Ты так думаешь, потому что рядом адвокат и сестра. Посмотрим, как заговоришь, когда начнутся настоящие последствия.

Он ушёл.

Красов посмотрел ему вслед.

— Он опасен.

— Знаю.

— Психологически. Репутационно. Может попытаться очернить вас, вбросить что-то через окружение, бизнес-круги, родственников.

Я кивнула.

— Уже начал через дочь.

— Значит, ждите следующего хода.

И следующий ход прилетел вечером.

Мне написала Рыбина:

«Нам надо поговорить. Это срочно. И касается не только Георгия».

Я долго смотрела на сообщение.

Оксана, увидев имя на экране, скривилась:

— Да пошла она.

Но во мне что-то напряглось.

— Нет. Тут что-то ещё.

— Хочешь встретиться с этой крысой?

— Хочу понять, чего она боится.

Встречу назначили в маленьком кафе у салона. Я приехала с Оксаной, хотя Рыбина просила «без свидетелей». Не дождалась.

Она сидела у окна, бледная, с синяками под глазами. Даже помада лежала неровно. Впервые за всё время она выглядела не уверенной хозяйкой жизни, а женщиной, которую тоже начали жевать те силы, рядом с которыми она долго уютно грелась.

— Спасибо, что пришла, — сказала она, когда я села напротив.

— Говори.

Оксана осталась стоять чуть в стороне, демонстративно не снимая пальто.

Рыбина нервно сцепила пальцы.

— Я не знала, что он использует салон для переводов.

Я замерла.

— Что?

Она быстро выдохнула:

— Некоторые оплаты за рекламу, аренду, пару закупок… шли через наш юрсчёт, потому что он просил срочно, говорил, что потом закроет. Я думала, это обычные схемы для бизнеса. А потом увидела фамилию Мировой в бумагах. И квартиру. И поняла…

У меня в ушах зашумело.

— Ты хочешь сказать, он оплачивал содержание любовницы через бизнес, в котором есть мои деньги?

Она опустила глаза.

— Да.

Оксана от стены сказала сквозь зубы:

— Я её убью.

— Почему ты молчала? — спросила я.

Рыбина подняла на меня измученный взгляд.

— Потому что боялась. Он сказал, если что-то всплывёт, салон утонет первым. Что можно так всё провернуть, что виноватыми сделают нас.

Я смотрела на неё, и во мне шевелилось сразу всё: отвращение, злость, усталость, ледяное понимание.

— Документы у тебя есть? — спросила я.

Она кивнула.

— Копии.

— Мне.

— Я дам. Но ты должна…

— Я тебе ничего не должна, Люда. Ничего.

Она опустила плечи.

— Знаю.

Я встала.

— Привезёшь Красову завтра. Лично.

— Хорошо.

Когда мы вышли из кафе, Оксана остановилась под моросящим снегом и резко развернулась ко мне:

— Ты понимаешь, что это значит?

— Да.

— Это значит, он воровал у тебя не только как муж. Он воровал у тебя везде.

Я медленно кивнула.

И впервые за всё это время почувствовала не просто желание наказать.

Нет.

Мне захотелось разрушить его картину самого себя до основания.

Глава 12

Глава 12

Георгий Глазков написал сам.

Коротко:

«Юлиана Сергеевна, как вы?»

Я смотрела на сообщение неприлично долго.

После всего, что происходило вокруг, этот простой вопрос оказался почти опасным. Слишком нормальным. Слишком человеческим. В нём не было ни давления, ни расчёта, ни вины, которую пытаются красиво завернуть. Только интерес к тому, жива ли я и держусь ли.

Я ответила:

«Стараюсь. Спасибо за назначения. Они помогают».

Он написал почти сразу:

«Рад. Результаты контрольных анализов желательно пересдать через неделю. Если хотите, организую без очереди».

Я вдруг улыбнулась.

Не счастливо. Просто уголком рта. Так, будто лицо вспомнило движение, которое долго было ему не нужно.

«Хочу. Спасибо».

Он прислал время, адрес и добавил:

«И ешьте хоть что-то. Пустой желудок — плохой союзник».

Я смотрела на экран и думала о том, как странно устроен мир. Мужчина, который должен был быть рядом, превращал мою жизнь в грязь. А чужой человек учил меня есть и не терять ребёнка.

Когда я пришла в клинику через неделю, он встретил меня сам в коридоре.

— Проходите, — сказал спокойно.

Сегодня на нём был тёмный медицинский костюм, а не рубашка. Без белого халата он выглядел моложе. И опаснее. Не внешне — внутренне. Слишком собранный мужчина, чтобы случайно к нему привязаться.

Я села в кресло напротив.

— Как самочувствие? — спросил он, открывая карту.

— Волнами.

— Тошнота?

— Да.

— Сон?

Я усмехнулась.

— Как у человека, у которого разваливается брак и идёт суд.

Он поднял глаза.

— Тогда плохо.

— Очень научная формулировка.

На его лице мелькнула тень улыбки.

— Я иногда умею говорить по-человечески.

Осмотр прошёл спокойно. Всё было в норме, насколько вообще могло быть в моей ситуации.

— Сердцебиение хорошее, — сказал он, не отрывая взгляда от экрана. — Ребёнок держится молодцом. А вот вы — не очень.

— Это тоже видно на УЗИ?

— Это видно по лицу.

Я отвела глаза.

Он вытер датчик, снял перчатки и неожиданно спросил:

— У вас есть кто-то, кто следит, чтобы вы ели, спали и не сходили с ума окончательно?

— Оксана.

— Хорошо. А кроме Оксаны?

Я подумала.

— Адвокат.

Глазков кивнул.