— Нет. Но один тяжёлый кусок — да.

Она кивнула. В последнее время Варя стала слишком внимательно смотреть на меня. Будто всё время проверяла: не падаю ли. Я ненавидела, что моя девочка вынуждена была взрослеть так быстро. И гордилась ею до боли.

К обеду приехала свекровь. Теперь уже бывшая. Я всё ещё не знала, как правильно называть Людмилу Дымову, женщину, которая осталась мне почти родной в том месте, где её сын стал мне почти чужим.

Она привезла ягоды, домашний творог и какую-то невероятно глупую плюшевую овцу для будущего ребёнка.

— Рано, — сказала я, глядя на игрушку.

— Поздно тоже не будет, — отрезала она, проходя на кухню.

Оксана закатила глаза, но промолчала.

Мы пили чай втроём, и это было похоже на странную версию мира, в котором женщины собирают друг друга после мужчин, а не наоборот.

— Он продал часы, — вдруг сказала Людмила Дымова.

Я подняла голову.

— Что?

— Те дорогие. Швейцарские. Любимые. Продал на прошлой неделе.

Оксана усмехнулась:

— На что? На содержание новых чувств?

Свекровь покачала головой.

— На кассовый разрыв. У него действительно сейчас плохо.

Я не знала, что должна чувствовать. Жалость? Злорадство? Удовлетворение? Ничего из этого не пришло. Только усталое понимание: мужчины вроде Георгия всегда думали, что мир бесконечно выдержит их желания. А потом вдруг выяснялось — нет, не выдержит.

— Он жаловался вам? — спросила я.

— Да.

— И вы его пожалели?

Людмила Дымова посмотрела на меня поверх чашки.

— Я мать. Но не дура. Жалость не отменяет ответственности.

Оксана фыркнула:

— Хоть кто-то в этой семье это понимает.

— Оксана, — предупредила я.

Она закатила глаза.

— Ладно.

Свекровь перевела взгляд на мой живот.

— А ты как?

В этом вопросе не было фальши. И именно поэтому я ответила честно:

— Боюсь.

— Чего именно?

Я долго думала, как сформулировать.

— Что всё это оставит во мне такой след, что я не смогу нормально любить ребёнка. Что буду смотреть на него и вспоминать не жизнь, а тот день, когда увидела Георгия с ней у клиники. Что чужая подлость навсегда въестся в мою беременность.

Людмила Дымова поставила чашку и очень тихо сказала:

— Нет. Женщина сильнее обстоятельств, в которых зачался ребёнок. Главное — что ты решишь потом.

Я молчала.

— Ты уже решила жить, — добавила она. — Остальное догонит.

После её ухода я долго сидела с игрушечной овцой в руках. Белой, нелепой, мягкой. И вдруг заплакала.

Не от горя.

От того, что впервые кто-то из старших женщин сказал мне не «терпи» и не «забудь», а «живи».

Вечером написал Глазков:

«Как вы сегодня?»

Я посмотрела на экран и неожиданно для себя ответила не дежурно.

«Мне перевели деньги. А я чувствую не победу, а будто ампутировали то, что когда-то считалось семьёй».

Ответ пришёл быстро:

«Ампутация тоже бывает лечением. Главное — не пытаться пришить обратно то, что уже мертво».

Я перечитала дважды.

Потом написала:

«Вы пугающе точно умеете подбирать слова».

Он ответил:

«Профессиональная деформация. И личная».

И я ещё долго смотрела на это «личная», чувствуя, как где-то под сердцем, рядом с новой жизнью, начинает шевелиться ещё что-то. Очень опасное.

Глава 27

Глава 27

Я встретила Георгия случайно.

Хотя, возможно, в таком городе ничего случайного не бывает, когда люди слишком долго прожили друг в друге.

Это случилось в субботу в детском магазине. Мы с Варей выбирали маленькие бодики, пелёнки, носочки — всё то, что ещё недавно казалось мне почти предательством по отношению к собственной боли. Как я могу покупать крошечные вещи, если внутри меня столько грязи? Оказалось — могу. Потому что ребёнку всё равно, на каком фоне его ждут. Ему важно, ждут ли вообще.

Я держала в руках белый комбинезон с крошечными звёздами, когда услышала за спиной голос:

— Юлиана.

Меня будто облили холодной водой.

Я обернулась.

Георгий стоял в проходе между полками. Один. Без Людмилы, без защитных лиц, без привычного блеска. Осунувшийся, худее, чем раньше, с уставшими глазами. Но всё ещё Георгий. Мужчина, под которого когда-то я подстраивала ритм дыхания.

Варя сразу напряглась и сделала шаг ко мне ближе.

— Привет, — сказала я.

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

Я посмотрела на полки с детскими вещами.

— Правда? Странно.

Он опустил глаза. Да. Понял.

Повисла тишина.

Потом он кивнул на комбинезон у меня в руках.

— Красивый.

У меня внутри всё сжалось.

— Да.

Варя стояла молча, но её пальцы вцепились в рукав моей куртки.

— Как ты? — спросил он уже ей.

Она пожала плечами.

— Нормально.

Это было ложью. И он это знал. Но дочь не подарила ему ничего больше.

— Я звонил тебе вчера.

— Я видела.

— И?

— Не захотела говорить.

Он кивнул, будто принял. Но я увидела, как тяжело ему это далось.

И вот что было самым несправедливым: я уже не любила его, но всё ещё слишком хорошо знала.

Знала, как он сглатывает, когда задет. Как дышит, когда злится. Как морщится, когда хочет казаться спокойнее, чем есть. И это знание было как фантомная боль — уже не нужное, но всё ещё живое.

— Я не хотел мешать, — сказал он мне.

— Тогда не мешай.

Он посмотрел на мой живот. Теперь уже заметный, мягко округлившийся под пальто.

— Срок какой?

— Тебе это зачем?

— Я всё-таки отец.

Я почувствовала, как рядом напряглась Варя.

— Формально — да, — ответила я. — Всё остальное ещё надо заслужить.

Его взгляд потемнел.

— Ты так и будешь?

— Как?

— Будто я чудовище.

Я усмехнулась.

— Нет. Чудовища обычно честнее. Они хотя бы не обещают любить в процессе уничтожения.

Он резко выдохнул.

— Я не собираюсь с тобой воевать в детском магазине.

— Так не воюй.

Варя вдруг сказала:

— Пап, а ты купишь что-нибудь тому ребёнку?

Вопрос повис между нами как лезвие.

Георгий замер. Потом медленно посмотрел на дочь.

— Если мама позволит.

Я ответила раньше, чем Варя успела что-то сказать:

— Не надо. Я не хочу, чтобы он носил вещи с долгом.

Он побледнел.

— Юлиана…

— Это правда.

Варя посмотрела на меня круглыми глазами. Наверное, слишком жёстко. Но я не могла иначе. Не сейчас. Не среди этих белых пелёнок, нежных тканей и памяти о том, как он гладил живот другой женщины.

Он молчал ещё секунду. Потом очень тихо произнёс:

— Я правда всё испортил.

Впервые за всё время это прозвучало не как попытка вызвать жалость. Просто как факт.

Я смотрела на него долго.

— Да.

Он кивнул. Развернулся. И ушёл.

Варя смотрела ему вслед.

— Мне его жалко, — прошептала она.

Я закрыла глаза на секунду.

— Это нормально.

— А тебе?

Я посмотрела на комбинезон у себя в руках.

— Мне пока больнее, чем жалко.

Она кивнула, прижалась ко мне плечом и больше ничего не сказала.

А вечером, уже дома, я вдруг поняла страшную вещь.

Мне было важно не то, что он страдал.

Мне было важно, что я больше не хотела возвращаться, даже если бы он встал на колени.

И в этой невозможности была настоящая точка.

Глава 28

Глава 28

Глазков впервые приехал ко мне домой в воскресенье.

Не как мужчина.

Как врач, который «оказался рядом после смены и решил завезти результаты анализов, чтобы вы не тащились в клинику».

Именно так он сформулировал это по телефону.

Оксана, услышав мужской голос в трубке и увидев моё лицо после разговора, улыбнулась так широко, что мне захотелось кинуть в неё подушкой.

— Даже не начинай, — предупредила я.