Я сунула его в карман халата, который по-прежнему висел на крючке у двери, и только тогда сообразила, что так и стою в сапогах, пальто на мне расстёгнуто, волосы растрепались, лицо, наверное, было таким, будто я вылезла из-под обломков.

— Ты ничего не говори сразу, — быстро прошептала Оксана. — Слышишь? Не говори про беременность. Сначала про неё. Про клинику. Про всё остальное — потом.

Я не успела ответить.

Георгий уже шёл по коридору.

Он появился в дверях ванной и остановился. Его взгляд скользнул по мне, по Оксане, по моему пальто, по сапогам. В глазах вспыхнуло настороженное раздражение человека, который чувствовал, что привычный порядок пошатнулся.

— Что происходит? — спросил он.

Я молчала.

Он посмотрел внимательнее. Прищурился.

— Юлиана?

— Где ты был? — спросила я.

У него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть. Настолько, что другой человек мог бы не заметить. Но я заметила. Потому что после клиники смотрела на него уже не как жена. Как свидетель.

— Я же сказал, на встрече с Красовым, — ответил он, не сводя с меня взгляда.

— В частной клинике на Пречистенке?

Тишина ударила сильнее крика.

Оксана медленно выпрямилась и отошла к стене. Не вмешивалась. Только смотрела.

Георгий не изменился в лице. Вот что оказалось самым страшным. Не испугался. Не вспыхнул. Не начал оправдываться сразу. Он просто замолчал на секунду дольше, чем нужно, словно быстро решал, какую именно ложь сейчас удобнее достать.

— Ты за мной следила? — спросил он наконец.

Я рассмеялась. Коротко. Хрипло. Так смеются, когда внутри уже всё порвалось.

— Вот это тебя сейчас волнует?

— Я задал вопрос.

— А я видела, как ты трогал её живот.

Его челюсть напряглась.

— Юлиана, давай без истерики.

— Без истерики? — переспросила я тихо. — То есть ты можешь завести любовницу, привезти её в клинику, гладить её живот так, как когда-то гладил мой, а я должна говорить об этом спокойно, культурно, почти шёпотом? Чтобы не дай Бог не помешать твоему графику?

— Следи за тоном, — резко сказал он.

И в эту секунду во мне что-то перевернулось окончательно.

Не любовница добила меня. Не ребёнок. Даже не ложь. А вот это — «следи за тоном». Сказанное мне в момент, когда он стоял передо мной по уши в предательстве и всё ещё был уверен, что имеет право меня строить.

— Пошёл к чёрту, Георгий, — выговорила я с такой ледяной ясностью, что даже Оксана вскинула голову.

Он побледнел.

— Что ты сказала?

— Ты слышал.

— Юлиана…

— Нет. Теперь ты послушай меня. Я молчала, когда от тебя пахло чужими духами. Молчала, когда ты возвращался ночью и говорил, что устал. Молчала, когда нашла помаду на твоей рубашке. Молчала, когда ты смотрел мимо меня за ужином и жил где-то ещё, не здесь. Я всё это проглотила. Сама. До крови. Но сегодня я видела тебя. Видела её. Видела, как ты положил руку ей на живот. И после этого ты приходишь домой и говоришь мне «следи за тоном»?

Он бросил быстрый взгляд на Оксану.

— Выйди.

— Нет, — сразу сказала я.

— Я не с тобой разговаривал.

— А она не выйдет.

Оксана скрестила руки на груди и уставилась на него без тени вежливости.

— Даже не надейся.

На скулах Георгия заиграли желваки. Он терпеть не мог, когда кто-то ломал его сценарий. Особенно женщины.

— Хорошо, — сказал он с ледяным спокойствием. — Раз ты решила устраивать этот балаган при зрителях, давай. Что именно ты хочешь услышать?

Я смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, наконец узнавала по-настоящему.

— Правду, — ответила я.

— Ты её не выдержишь.

— Уже выдерживаю.

Он усмехнулся. Без веселья.

— Правда в том, что я устал.

— От чего? От жены?

— От вечного напряжения дома. От твоего молчаливого недовольства. От этой атмосферы, будто я всё время что-то должен. От Оксаны, которая у нас поселилась и считает, что имеет право комментировать мою жизнь. От твоих взглядов. От того, что ты уже давно не женщина рядом со мной, а функция.

У меня потемнело в глазах.

— Функция?

— Да. Дом. Быт. Обеды. Напоминания про врачей, счета, химию для стирки, закупку продуктов. Ты давно перестала быть живой, Юлиана. Ты стала удобной.

Оксана выругалась бы, если бы не ваш запрет. Вместо этого она резко шагнула вперёд:

— Ты совсем уже?

Я подняла руку, останавливая её. Не потому что защищала его. Потому что хотела услышать всё. До дна.

— А с ней ты живой? — спросила я.

Он смотрел прямо мне в лицо.

— Да.

Слово врезалось так, что я даже не сразу вдохнула.

— Как её зовут? — спросила я.

Пауза.

— Людмила.

Я моргнула.

— Людмила?

— Да.

— Сколько ей лет?

Он ответил не сразу.

— Двадцать четыре.

Я закрыла глаза на секунду. Двадцать четыре. Мне тридцать шесть. Мы с ним прожили почти пятнадцать лет. Нашей дочери было тринадцать. А его новой любви — двадцать четыре. У неё, наверное, ещё кожа пахла юностью. Наверное, она смотрела на него снизу вверх. Наверное, восторгалась каждым словом, которое я уже знала наизусть. Наверное, для неё он был не усталым мужчиной с привычкой контролировать всё вокруг, а сильным, зрелым, надёжным. Таким, каким когда-то он показался мне.

— И она беременна? — спросила я.

Он не отвёл взгляда.

— Да.

Оксана шумно втянула воздух.

— На каком сроке?

— Семь недель.

Семь недель.

Я машинально прижала ладонь к животу. Почти незаметно. Почти. Но Оксана увидела и побледнела ещё сильнее.

Георгий этого жеста не заметил. Или не придал ему значения.

— И что дальше? — спросила я. — Ты собирался мне сказать? Когда? После родов? На крестинах? Или планировал, что я сама как-нибудь догадаюсь, когда ты начнёшь делить между нами праздники?

— Я собирался решить это цивилизованно.

— Цивилизованно? — я снова рассмеялась. — Это как? Вышвырнуть меня в красивой упаковке? Переписать часть имущества, дать отступные и объяснить, что так бывает, Юлиана, не драматизируй?

Он сжал губы.

— Не утрируй.

— Я утрирую?

— Да. Потому что всё можно было обсудить без сцены.

Я шагнула к нему ближе.

— Сцена началась не сейчас. Она началась в тот момент, когда ты полез в другую женщину, а потом лёг со мной в одну постель.

На его лице мелькнуло бешенство.

— Следи за словами.

— Почему? Они тебе неприятны? А мне, думаешь, приятно? Мне, по-твоему, очень легко представлять, как ты держал её, целовал, гладил ей живот, пока я дома выбирала тебе рубашки и оплачивала жизнь твоей дочери своим временем?

— Не начинай про жертву, — отрезал он. — Ты жила в хорошем доме, ни в чём не нуждалась, ни дня не думала о деньгах. Всё это я тебе обеспечил.

Я замерла.

— Вот как.

— А как ещё? — пожал он плечом. — Ты много лет не работала. Потом вышла на свою символическую должность у Оксаны в салоне, только чтобы не сойти с ума от скуки. Но не делай вид, что ты тянула на себе семью.

Слова ударили наотмашь.

Я действительно последние два года вела администраторскую часть в салоне Оксаны и Людмилы Рыбиной — её подруги и партнёрши. Не от великой карьеры, а потому что мне хотелось хоть куда-то выходить из дома, говорить с людьми, чувствовать себя не только женой и матерью. Георгий тогда снисходительно разрешил. Именно разрешил. Сказал: «Если тебе так надо поиграть в независимость — играй». Я проглотила и это.

— То есть я должна ещё и благодарить? — спросила я тихо.

— Я не об этом.

— Нет, именно об этом. Ты сейчас стоишь передо мной и пытаешься объяснить, что твоя измена — следствие моего неудобного существования рядом с тобой. Что я не такая, не живая, не сексуальная, не интересная, не лёгкая. А ты, бедный, был вынужден искать жизнь на стороне.

Он провёл ладонью по лицу, явно раздражаясь, что разговор шёл не по его правилам.

— Я никого не собираюсь делать виноватым.