— Ты уже сделал.

Оксана резко сказала:

— Всё, Юля. Хватит. Он тебе сейчас ещё расскажет, что ты виновата в его ребёнке.

Но я не могла остановиться. Во мне прорвало всё, что копилось слишком долго.

— Ты её любишь? — спросила я.

Георгий молчал.

— Ответь.

— Да, — сказал он.

Ванная качнулась перед глазами. Я упёрлась рукой в край раковины.

Это всегда было страшнее всего. Не постель. Не ложь. А любовь. Потому что измена без любви иногда ещё походила на грязь, которую можно ненавидеть. Любовь — это уже приговор.

— Ты хочешь уйти к ней? — спросила я, с трудом выговаривая слова.

— Да.

Оксана выдохнула сквозь зубы что-то страшное и ушла в коридор. Не из слабости. Чтобы не вцепиться в него прямо здесь.

А я осталась.

Только я, он и мой ребёнок, о котором он ещё не знал.

— Когда? — спросила я.

— Скоро.

— Насколько скоро?

Он посмотрел мне в лицо с тем тяжёлым терпением, которым разговаривал с теми, кого считал не слишком понятливыми.

— Я хотел всё организовать спокойно. Квартира останется вам с Дмитрием.

Я вскинула голову.

— С кем?

— С Дмитрием. Сыном. — Он нахмурился. — Ты что?

Я уставилась на него.

— У нас нет сына, Георгий.

Он осёкся.

Секунда.

И я поняла.

Дмитрий.

Не Красов. Не встреча. Не партнёр.

Дмитрий был уже в его голове. Его будущий сын. Настолько реальный, что он на автомате произнёс его имя здесь, в разговоре со мной.

Лицо Георгия стало жёстким.

— Оговорился.

Я медленно покачала головой.

— Нет. Ты просто уже живёшь там настолько, что перепутал семьи.

Он ничего не ответил.

— Квартира останется нам? — повторила я. — Как благородно. А сам ты куда? В новую жизнь? В дом, где молодая беременная женщина будет смотреть на тебя как на героя?

— Не надо иронии.

— А что надо? Благословить вас?

Он замолчал. Потом сказал:

— Я позабочусь о вас.

Вот тут меня накрыло по-настоящему.

— Позаботишься? — переспросила я почти шёпотом. — Ты уже позаботился. Так хорошо, что меня теперь тошнит от одного твоего вида.

Он дёрнулся:

— Тошнит?

Я мгновенно поняла, что сказала лишнее, и отвела взгляд. Но было поздно. Георгий смотрел слишком внимательно.

— Ты больна? — спросил он.

Я молчала.

В дверях снова появилась Оксана. Лицо у неё было такое, будто она приготовилась броситься под поезд.

— Юль, не надо.

Георгий медленно перевёл взгляд с неё на меня.

— Юлиана.

Я молчала.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты беременна?

Воздух исчез.

Оксана сказала быстро:

— Нет.

Но мы обе опоздали.

Потому что я уже не успела спрятать глаза.

Он понял.

Лицо Георгия изменилось не так, как я ожидала. Не радость. Не шок. Не нежность. Сначала — чистое изумление. Потом мгновенный расчёт. Потом что-то похожее на злость.

— Срок? — коротко спросил он.

Я почувствовала, как во мне поднимается ледяная ярость.

— Ты серьёзно? Вот это всё, что ты хочешь спросить?

— Срок, Юлиана.

— Не твоё дело.

Он подошёл вплотную.

— Если это мой ребёнок, это как раз моё дело.

Я резко отступила.

— «Если»?

— Ты только что сама устроила мне сцену из-за чужой беременности, а теперь строишь оскорблённую невинность? — Его голос стал тише, опаснее. — Откуда я должен знать, что у тебя никого нет?

Я даже не сразу поняла смысл сказанного.

Потом поняла.

И ударила его.

Ладонью. Со всего размаха.

Звук получился сухим, громким, почти деловым. У меня обожгло пальцы. Его голова дёрнулась в сторону.

Оксана ахнула.

Георгий медленно повернул лицо обратно. На щеке наливалось красное пятно.

— Повтори, — сказала я тихо. — Повтори мне это в лицо ещё раз. Что я тебе изменяла. Что я, пока жила твоей жизнью, твоим домом, твоим ребёнком, твоим режимом, твоим расписанием, успела где-то найти любовника. Повтори. Я хочу услышать, насколько низко ты уже упал.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не покорную. Не удобную. Не ту, что глотала. Другую.

— Я задал логичный вопрос, — процедил он.

— Нет, ты попытался спасти свою грязь, измазав ею меня.

— Юлиана…

— Замолчи.

Я сама не узнавала свой голос. В нём не осталось слёз. Совсем. Только лезвие.

— Это твой ребёнок, Георгий. К несчастью, твой. И это худшее, что ты сделал со мной после всего остального.

У него дёрнулся кадык.

— Я не отказываюсь.

— Как великодушно.

— Я просто хочу понимать…

— А я всё уже поняла, — отрезала я. — Ты любишь другую женщину. Она носит твоего ребёнка. Ты собирался уйти. И сейчас, в ту же минуту, когда узнаёшь о моём ребёнке, ты первым делом подозреваешь меня в измене. Всё. Мне больше ничего не надо о тебе знать.

Оксана подошла ко мне ближе. Я чувствовала её руку у себя на спине, тёплую, живую. И только благодаря ей стояла.

Георгий отступил на шаг. На лице снова появилось то самое выражение холодного контроля, которым он обычно прикрывал панику.

— Хорошо, — сказал он. — Раз так, будем говорить по-взрослому. Эмоции в сторону. Ситуация сложная. Но решаемая.

Я смотрела на него в упор.

— Ты сейчас правда думаешь, что я сяду и начну с тобой что-то решать?

— Да. Потому что у нас дети.

— У тебя дети. Во множественном числе. Очень удобно получилось.

Он сжал зубы.

— Я не собираюсь жить на две семьи.

— Какая честность. Аплодировать?

— Я предлагаю цивилизованный вариант.

— Какой?

Он выдохнул.

— Развод. Без скандала. Без суда. Я оставляю вам эту квартиру, ежемесячное содержание, оплачиваю всё, что нужно Дмитрию…

— Хватит! — крикнула я.

Он осёкся.

Я чувствовала, как меня трясёт.

— Не смей называть моего ребёнка этим именем.

В его глазах мелькнуло раздражение.

— Это просто имя.

— Нет. Это имя твоей новой мечты. Не смей тащить его сюда.

Оксана сжала мою руку.

— Юль…

Но меня уже несло.

— Ты всё заранее придумал, да? Ей — новая жизнь, тебе — новый сын, а мне — квартира, чтобы не визжала? Я должна сидеть здесь, беременная, с твоей подачкой, и ещё спасибо сказать, что ты не выставил меня на улицу?

— Я не говорил, что выставлю тебя.

— Но мог бы, да? Ты это сейчас тоже хотел, чтобы я оценила?

Он резко повысил голос:

— Хватит ломать комедию! Я пытаюсь решить всё нормально!

— Нормально? — выкрикнула я. — Нормально было не спать с другой, пока твоя жена спала рядом! Нормально было не делать детей на стороне! Нормально было не превращать меня в мусор ради новой любви!

Оксана шагнула между нами.

— Всё. Всё. Стоп.

Георгий провёл ладонью по волосам и, к моему ужасу, вдруг успокоился. Слишком резко. Слишком собрано. Как человек, который принял решение и теперь уже не собирался тратить чувства.

— Хорошо, — сказал он. — Раз ты не способна разговаривать сейчас, поговорим завтра. Я поеду в гостиницу.

Я смотрела на него, не веря.

— Ты так просто уйдёшь?

— А ты хочешь, чтобы я остался и слушал это дальше?

— Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни почувствовал то, что сделал со мной.

Он взял со стула ключи от машины.

— Поверь, я тоже не в восторге.

И вот тогда я поняла: он действительно не понимал. Не в смысле «не хотел». Не мог. Внутри него не было органа, который отвечал бы за глубину чужой боли. Он мог раздражаться, злиться, считать, регулировать, обеспечивать, выбирать, владеть. Но понять — нет.

— Уходи, — сказала я.

Он взял пальто.

— Завтра позвоню.

— Нет.

Он поднял глаза.

— Что — нет?

— Не звони. Не приходи. Не делай вид, что у нас есть «завтра поговорим». Всё уже сказано.

Он усмехнулся одними губами.

— Ты передумаешь.

Я подошла к двери ванной, распахнула её настежь, указывая в коридор.

— Уходи.