— Билли, — сказал я, возвращаясь к ней и вытирая струйку крови, стекавшую с губы по подбородку. Грей, должно быть, нанес еще один удар, который я пропустил в своем взвинченном состоянии.

Я все еще ничего не чувствовал из-за бурлящего во мне адреналина, но достаточно скоро я узнаю о травмах. Этот ублюдок нанес сильный удар.

Глаза Билли встретились с моими, ее губы дрожали так сильно, что ее следующие слова было трудно разобрать. — Он убил моих родителей, — причитала она. — Он был там; я видела его в огне.

Это вернуло мне прежнюю ярость. — Это он устроил пожар? — выпалил я. — Роза, ты помнишь, как он устроил пожар?

Она просто продолжала качать головой, плача и всхлипывая. Ее губы шевелились, и когда я наклонился ближе, я услышал, как она бормочет: — Наш ребенок. Наш ребенок. Наш ребенок. Наш ребенок.

В своем гневе из-за состояния Билли, когда я вбежал в комнату, я забыл одну очень важную деталь во всем этом. Пожар, в котором погибли ее родители. Пожар, который чуть не убил Билли.

Это был тот самый гребаный пожар, в которомпогиб наш ребенок.

Мой взгляд покраснел, когда я помчался прочь от нее, снова направляясь к Грейсону, на этот раз преисполненный решимости действительно убить его. Я знал, что у моего товарища по группе было плохое прошлое, и мне было наплевать, пока он не представлял опасности для тех, кто был мне дорог. За эти годы он доказал, что не представляет опасности. Он был защитником, и я уважал его навыки.

Но, черт возьми, теперь с этим было покончено.

— Джейс, нет! — Анджело рявкнул, протягивая руку, чтобы схватить меня, и когда он не смог удержать меня, Ретт тоже прыгнул, они вдвоем затащили меня обратно в спальню и захлопнули за нами дверь. Ви все еще была с другой стороны, но она не стучала и не пыталась войти.

— Тебе нужно, блядь, успокоиться, — сказал Анджело, пытаясь сцепить мои руки за спиной. Удачи, мудак. Я боролся с ним годами и знал его приемы достаточно хорошо, чтобы противостоять им без особых раздумий. — Белле нужно, чтобы ты успокоился.

Было очень мало того, что могло бы заглушить раскаленный добела огонь ярости, который подпитывал каждое мое движение. Упоминание Билли, очевидно, было единственным, что могло бы. Я перестал бороться с ними. Я просто, блядь, остановился и снова сосредоточился на кровати.

Ее сильно трясло, она раскачивалась взад-вперед, губы все еще шевелились.

Оттолкнув от себя своих друзей с благими намерениями, но мудаков, я поспешил к кровати и, просунув руки под ее задницу, приподнял ее хрупкую фигурку и прижал к своему телу. Я крепко прижал ее к себе и переместил нас обратно на кровать, чтобы я мог прислониться к стене. — Вы двое, проваливайте, — рявкнул я. — Это не ваша травма. Это наша.

Анджело встал в ногах кровати. — Это и моя тоже, и ты это знаешь.

Гребаное дерьмо. Он был прав. Наш ребенок. Роза могла бы думать, что ребенок был только от меня, но у нас были отношения втроем, так что он был и от Анджело.

Ретт ослабил напряжение, когда поднял руки и пожал плечами. — Пока вы оба сосредотачиваетесь на Билли, а не на прочем глупом дерьме, которое обычно поглощает вас, я уйду и удостоверюсь, что Грейсон не будет разбирать самолет по одному удару за раз.

— Мы сосредоточимся на Билли, — сказал Анджело, не сводя глаз с девушки, находящейся почти в кататоническом состоянии у меня на руках.

Нашей девушки. С того гребаного дня, как мы ее встретили.

Даже если тогда мы были просто невинными лучшими друзьями.

Ретт тихо ушел, а Анджело сбросил туфли и забрался с другой стороны от Билли. Я подвинулся и лег так, чтобы она оказалась между нами двумя. Мы прижались к ней, обхватив ее руками, оберегая ее, как мы делали, когда были моложе.

— Белла, любимая. Все будет хорошо, — пробормотал Анджело, прежде чем заговорить по-итальянски, шепча слова утешения и любви. Слова, которые чертовски больно слышать, потому что прошло слишком много времени, и казалось, что мы возвращаемся в более счастливые дни.

Дни, которые прожгли мой мозг. Прожгли мою душу.

Я не двинулся с места, несмотря на желание снова убежать к чертовой матери, зная, что этот момент разрушит хрупкие барьеры, которые я воздвиг, чтобы обезопасить себя. Чтобы заставить себя никогда не чувствовать того, что я чувствовал в тот день девять лет назад.

Рыдания Билли усилились, но на ее щеки вернулся румянец, пока мы продолжали обнимать и укачивать ее. — Наша дочь. Наша маленькая девочка умерла, — плакала она.

Моя грудь болела, сжималась от боли и натиска. — Я знаю, детка, — прошептал я, крепче сжимая ее, пока мы трое не стали почти одним целым. — Я знаю. И мне разбивает сердце, что мы так и не успели с ней познакомиться. Подержать ее. Но я обещаю тебе: она была и остается любимой.

— Мы любили ее, и мы любим тебя, — пробормотал Анджело. — Нашуpiccolo.

Дрожь Билли немного утихла, ее всхлипы тоже стали тише, пока она окончательно не обмякла между нами, позволяя себе раствориться в наших объятиях. — Мы действительно любим тебя, — прошептал я ей на ухо. — Любовь никогда не была проблемой.

— Наша любовь помогла мне пройти через многое, — прошептала она в ответ, и гребаное облегчение, которое я почувствовал от того, что она вернулась к нам настолько, чтобы завести разговор, было огромным. — Но я не знаю, как пройти через это. Я, честно говоря, не знаю, смогу ли.

Она тоже любила Грейсона, и я жалел, что не свернул ему чертову шею. Я боялся, что Билли разобьет сердца участников моей группы; я никогда не думал, что все будет наоборот.

— Грейсон рос, как я, — сказал Анджело, его хватка нисколько не ослабла. — В плохой семье. Той, которая вынудила его попасть в ситуацию, в которой он, вероятно, не хотел оказаться. Я не оправдываю случившееся, но, возможно, тебе станет легче, если ты услышишь его версию случившегося. Он не знал тебя тогда, Белла. Конечно, это не оправдание, но он просто делал свою работу.

Ее сдавленный всхлип эхом разнесся по комнате, влага капала мне на плечо от слез, которые она непрерывно проливала. — Я знаю, ты прав, но все, что я чувствую, это боль и гнев. Я так и не пережила смерть Пенелопы. Вот почему мне сейчас нужна гребаная терапия. И это просто снова вызывает невыносимую боль, не говоря уже об одиночестве и предательстве, которые я чувствовала, когда оплакивала ее в одиночестве.

Теперь мой гнев был направлен на самого себя. — Мы не можем вернуться назад во времени, — сказал я хрипло, — но я чертовски уверен, что хотел бы это сделать. Прости меня, Билли. Мне чертовски жаль.

Она повернулась ко мне, и теперь тиски в моей груди сжались так сильно, что я не мог дышать, особенно когда она обхватила меня руками и прижалась крепче, уткнувшись головой мне в шею, как она делала, когда мы были моложе. Именно так я утешал ее, и с Ангелом за спиной это было похоже на открытие капсулы времени.

— Я скучаю по нам, — снова всхлипнула она. — Я скучаю по этому, и я скучаю по нашему ребенку. Знаете, было много ночей, когда я подумывала о том, чтобы покончить с собой, чтобы избежать боли и страданий.

Мысль о том, что Билли может не существовать в этом мире, была для меня слишком тяжелой — настолько, что я не мог даже допустить ее. Я бы этого просто не пережил, я знал это абсолютно точно.

— Я рада, что не сделала этого, — сонно прошептала она. — Я бы не хотела пропустить этот момент.

Ее рука шевельнулась, и я увидел, что она потянулась назад, чтобы взять руку Анджело, когда он переместился, чтобы обхватить ее сзади. — Мы будем беречь тебя, amina mia. Закрой глаза и постарайся отдохнуть. Воспоминания и эпизоды травм изматывают, но тебе не обязательно сталкиваться с ними в одиночку.

Она снова всхлипнула, но уже спокойнее. — Оберегайте меня, — прошептала она, а затем, не прошло и минуты, как ее дыхание выровнялось, и я понял, что она спит. Раньше я был гребаным экспертом по мельчайшим изменениям в ее дыхании, и, похоже, я этого не забыл.

Мы с Анджело не двигались, оставаясь в том, что на самом деле было комфортным молчанием. — Ты никогда раньше не называл ееamina mia, — тихо сказал я. — Ты всегда называлamore mio. Что это значит?