Когда я заявился в офис к Максу, тот уже беседовал с чуть полноватым молодым человеком лет тридцати с небольшим. На нем красовалась дизайнерская одежда в стиле кэжуал, стоившая дороже, чем автомобили иных людей. У него были светлые волосы и лицо, которое недоброжелатель назвал бы капризным. Макс представил его как Нормана Хатуэя, эсквайра, так что я оказался единственным не-юристом в комнате — если не считать Пепперминта. У бассета было выбрито плечо, заклеенное прозрачным медицинским пластырем, а на шее красовался пластиковый защитный конус. Пес дрых в своей коробке, храпя, причем конус работал как усилитель звука.

Мы все сели на стулья, как цивилизованные люди.

«Итак», — начал Хатуэй без предисловий. «Вы — те самые люди, что покрывают мошенника, обманувшего умственно отсталую женщину и лишившего ее состояния».

«Красивые брюки», — дружелюбно заметил я. «Что это за пластик?»

Макс бросил на меня укоризненный взгляд. «Дрезден, пожалуйста».

Я махнул рукой: «Возражение принято». И постарался сменить тон на более спокойный.

«Мистер Хатуэй, никто здесь не горит желанием помогать мошеннику. У мистера Грегори было сомнительное прошлое, но он пытается начать жизнь с чистого листа. Его благотворительная организация искренне пытается сделать что-то хорошее для города».

«И это оправдывает эксплуатацию моей матери в ее последние дни?» — спросил он. «Очень в этом сомневаюсь».

«Почему вы думаете, что он ее эксплуатировал?» — спросил Макс.

«В основном из-за его прошлого сутенера и наркоторговца», — ответил Хатуэй. «Разве вы сами не защищали образовательную организацию от хищнического иска со стороны этого же человека всего шесть месяцев назад?»

Макс развел руками. «Цель этой встречи, — сказал он, — состоит в том, чтобы избежать дорогостоящего и, возможно, длительного судебного разбирательства, если мы сможем найти какой-то компромисс».

Хатуэй презрительно усмехнулся. «Не вижу причин искать этот компромисс. Я смогу выставить ряд врачей, которые подтвердят, какие боли испытывала моя мать в последние дни и сколько лекарств ей из-за этого требовалось. Тот факт, что в последние дни жизни она пожертвовала большую часть своего состояния этому преступнику, говорит сам за себя».

«Возможно, — согласился Макс, — а может, и нет». Он деликатно откашлялся. «Мои запросы в хоспис, где она находилась, показали, что за все это время ее не посещал никто, кроме мистера Грегори, сэр».

Лицо Хатуэя потемнело. «Что именно вы хотите этим сказать?»

«Это значит, что у вас нет информации из первых рук о ее психическом состоянии в то время», — сказал Макс. «Даже если бы вы и были компетентны судить об этом. Я поговорил с несколькими медсестрами, ухаживавшими за миссис Хатуэй в последние дни ее жизни, и нашел нескольких, готовых подтвердить ее полную дееспособность, даже если она и испытывала боль».

«И во сколько вам это обошлось?» — язвительно поинтересовался Хатуэй. «Медсестры? Не так уж и дорого, полагаю».

Лоб Макса немного покраснел, но выражение лица не изменилось. Его глаз дернулся пару раз, и, поскольку я профессиональный наблюдатель за людьми, то уловил в этом внезапный и с трудом сдерживаемый гнев. Макс сложил руки и одарил Хатуэя профессиональной улыбкой. «Дело в том, — сказал он, — что результат может оказаться далеко не таким однозначным, как вам хотелось бы верить. Я занимаюсь этой работой уже пятьдесят лет, сэр. И знаю, о чем говорю».

Я не знал, действительно ли Макс знал, о чем говорит, или просто блефовал, но это несколько сбило с Хатуэя уверенность. Пухляк хмуро уставился на Макса. «Интересно, согласятся ли мисс Абернати и Налоговое управление с вашей оценкой».

Выражение лица Макса осталось невозмутимым. «Я неоднократно вел переговоры с мисс Абернати. И всегда находил ее человеком вполне разумным».

«Я хочу вернуть деньги», — заявил Хатуэй, и его лицо потемнело. «Каждый пенни. Если ваш сутенер вернет их до даты слушания по временному судебному запрету, я отзову иск, и на этом все закончится. В противном случае я исчерпаю абсолютно все доступные мне средства, чтобы добиться предъявления обвинений — как гражданских, так и уголовных — и позабочусь о том, чтобы ваш человек провел остаток своей молодости в тюремной камере». Он подался вперед. «У меня есть друзья как в прокуратуре штата, так и в Налоговой службе. Я могу доставить вашему клиенту — и вам самим — гораздо больше неприятностей, чем стоит этот сутенер».

Я вскинул бровь и глянул на Макса, ожидая его реакции.

Старик, казалось, действительно расслабился. Его улыбка стала искренней.

«Я хочу поблагодарить вас, мистер Хатуэй», — сказал он дружелюбно. «Вы напомнили мне, почему я вообще пошел в юриспруденцию. Потому что побеждать жадных, коррумпированных свиней вроде вас — одно удовольствие».

«Простите?» Хатуэй весь напрягся.

«Человек, который не навещает родную мать в ее последние дни, а потом разыгрывает возмущение из-за того, что она отдала состояние на благое дело — и все ради того, чтобы захапать деньги себе, несмотря на очевидный достаток... что ж, такого персонажа просто чертовски приятно размазать в открытом судебном заседании», — любезно пояснил Макс.

«Вы хоть знаете, кто я такой?» — прошипел Хатуэй, поднимаясь со стула.

«Знаю», — спокойно ответил Макс. «Я делаю свою домашнюю работу. Возможно, вам стоило поступить так же. Всего хорошего, сэр».

Хатуэй с силой ударил ладонями по столу Макса, нависнув над ним. «Жалкий старикашка. Думаешь, можешь вот так выставить меня, как школьника?»

Я лениво поднялся.

Я крупнее Хатуэя и позаботился о том, чтобы он это осознал.

«Может, тебе стоит отойти от Макса, Норман?» — предложил я. «Ты выглядишь как-то агрессивно. Может возникнуть недопонимание».

Хатуэй бросил на меня взгляд, впервые увидев по-настоящему. Я многое пережил. Некоторые шрамы видны. Я не выгляжу приятным человеком. У меня типичное «лицо чародея в режиме ожидания», что в переводе означает: «вы все меня достали своим идиотизмом».

«Это еще не конец», — тихо бросил он Максу и мне. Голос его звучал уже не так уверенно, как ему, наверное, хотелось бы. «Вы не представляете, в какие неприятности вляпались».

Я не сдержался и коротко хохотнул.

«Норман», — сказал я. «Это ты не представляешь, к каким неприятностям я привык». Я сделал шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство, и произнес очень тихо: «Всего хорошего, сэр».

Хатуэй сглотнул. Затем вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Длинные уши Пепперминта в пластиковом конусе шевельнулись. Бассет-хаунд открыл затуманенные сном глаза, посмотрел на дверь, затем на меня, на Макса, после чего шумно вздохнул и снова заснул.

Макс дождался, пока машина Хатуэя заведется и отъедет, и только тогда выдохнул.

«Ну», — сказал он. «Все могло пройти и получше».

«В какие неприятности мы влипли?» — спросил я.

Макс пожал плечами.

«Преимущество честной жизни в том, что никто не может вытащить из твоего шкафа внезапный скелет, чтобы помучить», — сказал он. «Хатуэй зарабатывает на сделках и урегулированиях, а не на судебных процессах. Однако у этого человека есть определенные связи в мэрии. Он может стать весьма досадной занозой, если решит использовать свой политический капитал против нас».

«Ты сможешь его победить?» — спросил я.

Макс снова пожал плечами. «Временные судебные запреты по своей природе получить не так уж сложно. Все будет зависеть в основном от того, насколько убедительны его доказательства по сравнению с нашими. Деловая репутация мистера Грегори не поможет нашему делу, да и времени на подготовку у нас не так много». Макс покачал головой. «Я отличный адвокат. А Хатуэй — нет. Я даю нам, может быть, один шанс из трех».

«Когда ты с ним говорил, по голосу этого было не скажешь», — заметил я.

«Да уж». Макс извиняюще откашлялся. «Боюсь, порой страсти берут верх над моим здравомыслием. Обвинить меня во взяточничестве было…» Его кулаки сжались и снова расслабились. «Полагаю, я предприму шаги, чтобы он за это ответил. Не выношу хамов. А как успехи на твоем фронте?»